Итак, если мы примем это вслед за Штерном, нам придется вместе с ним допустить у ребенка в полтора-два года понимание отношения между знаком и значением, осознание символической функции речи, «сознание значения языка и волю завоевать его» (с. 150), наконец «сознание общего правила, наличие общей мысли», т. е. общего поня- тия, как Штерн прежде называл эту «общую мысль». Есть ли факти- цеские и теоретические основания для подобного допущения? Нам думается, что все двадцатилетнее развитие этой проблемы приводит нас с неизбежиостью к отрицательному ответу на этот вопрос.
Все, что мы знаем об умственном облике ребенка } %—2 лет, чрез- вычайно плохо вяжется с допущением у него в высшей степени слож- ной интеллектуальной операции—«сознания значения языка». Более того, многие экспериментальные исследования и наблюдения прямо указывают на то, что схватывание отношения между знаком и значе- нием, функциональное употребление знака появляется у ребенка зна- чительно позже и оказывается совершенно недоступным ребенку этого возраста. Развитие употребления знака и переход к знаковым операциям (сигнификативным функциям) никогда—как показали систематические экспериментальные исследования—не являются простым результатом однократного открытия или изобретения ре- бенка, никогда не совершаются сразу, в один прием; ребенок не от- крывает значение речи сразу на всю жизнь, как полагает Штерн, выискивая доказательства в пользу того, что ребенок только «один раз на одном роде слов открывает прикципиальную сущность сим- вола» (6, с. 194), напротив, оно является сложнейшим генетическим процессом, имеющим свою «естественную историю знаков», т. с. естественные корни и переходные формы в более примитивных плё- стах поведения (например так называемое иллюзорное значение пред- метов в игре, еще раньше указательный жест и т. д.}, и свою «куль- турную историю знаков», распадающуюся на ряд собственных фаз и этапов, обладающую своими количественными и качественными и функциональными изменениями, ростом и метаморфозой, своей ди- намикой, своими закономерностями!.
Весь этот сложнейший путь, приводящий к действительному вы- зреванию сигнификативной функции, по сути дела игнорируется Штерном, и самое представление о процессе развития речи беско- нечно упрощается. Но такова судьба всякой интеллектуа- * В связи с этим и всем последующим см. следующую главу «Генетические корни мышления и речи».
: 69 листической теории, которая на место учета реального генетического пути во всей его сложности подставляет логизированное объяснение. На вопрос о Том, как развивается осмысленность детской речи, подобная теория отвечает: ребенок открывает, что речь имеет смысл. Подобное объяснение вполне достойно—а по своей природе и должн остать рядом с подобными же знаменитыми интеллек- туалистическими теориями изобретения языка, рационалистической теорией общественного договора и т. д. Самая большая беда заклю- чается в том, что такое объяснение, как мы уже говорили выше, в сущности ничего не объясняет, Но ичисто фактически’ эта теория оказывается мало состоятельной. Наблюдения Валлона, Коффка, Пиаже, Делакруа и мн. др. над нормальным ребенком и специальные наблюдения К. Бюлера над глухонемыми детьми (на которые ссылается Штерн} показали, что: 1} связь между словом и вещью, «открываемая» ребен- ком, не является той символической функциональной связью, которая отличает высоко развитое речевое мышление и которую путем логического анализа Штерн выделил и отнес на генетически самую раннюю ступень, что слово долгое время является для ребенка скорее атрибутом (Валлон), свойством (Коффка) вещи наряду с ее дру- гими свойствами, чем символом или знаком, что ребенок в эту пору овладевает скорее чисто внешней структурой вещь-с лово, чем внутренним отношением знак-значение, и 2) что такого «от- крытия», секунду которого можно было бы с точностью отметить, не происходит, а происходит, напротив, ряд «молекулярных» изменений, длительных и сложных, приводящих к этому переломному в развитии речи моменту..
Следует оговориться, что фактическая сторона наблюдения Штерна в общем даже в этом пункте нашла бесспорное подтвер- ждение в течение 20 лет, протекших со времени первого опублико- вания его. Переломный и решающий.для всего речевого, культурного и умственного развития ребенка момент несомненно открыт Штерном верно, но объяснен интеллектуалистически, т. е. ложно. Штерн указал два объективных симптома, которые позволяют судить о наличии этого переломного момента и значение которых в развитии речи трудно преувеличить: 1) возникающие тотчас же по наступлении этого момента так называемые вопросы о названиях и 2} резкое скачкообразное увеличение словаря ребенка.
Активное расширение словаря, проявляющееся в том, что ребенок сам ищет слов, спрашивает о недостающих ему названиях предметов, действительно не имеет себе аналогии в развитии «речи» у животных и указывает на совершенно новую, принципиально отлич- ную от прежней фазу в развитии ребенка: от сигнальной функции речи ребенок переходит к сигнификативной, от пользования звуко- выми сигналами—к созданию и активному употреблению звуков. Правда, некоторые исследователи (Валлон, Делакруа и др.) склонны отрицать всеобщее значение этого симптома, пытаясь по-иному истол- ковать его, с одной стороны, а с другой—стереть резкую грань этого периода вопросов о названиях от второго «возраста вопросов».
10 10 Но два положения остаются непоколебленными: 1) в эту именно пору «грандиозная сигналистика речи» (пв выражению И. П. Пав- лова) выделяется для ребенка из всей остальной массы сигнальных стимулов, приобретая совершенно особую функцию в поведении— функцию знака; 2} об этом непререкаемо свидетельствуют совершенно объективные симптомы. В установлении того и другого—огромная заслуга Штерна.
Но тем разительнее зияет дыра в объяснении этих фактов. Стоит только сравнить это объяснение, сводящееся к признанию «интен- циональной тенденции» изначальным корнем речи, некоей спо- собностью, с тем, что нам известно о двух других корнях речи, для того чтобы окончательно убедиться в интеллектуалистической природе этого объяснения. В самом деле, когда мы говорим об экспрессивной тенденции, речь идет о совершенно ясной, генетически очень древней системе «выразительных движений», корнями уходящей в инстинкты и безусловные рефлексы, системе, длительно изменяв- шейся, перестраивавшейся и усложнявшейся в процессе развития; тот же генетический характер носит и второй корень речи—коммуни- кативная функция, развитие которой прослежено от самых низших общественных животных до человекоподобных обезьян и человека.
Корни, пути и обусловливающие факторы развития той или дру- гой функции ясны и известны; за этими названиями стоит реальный процесс развития. Не то с интенциональной тенденцией. Она появля- ется из ничего, не имеет истории, ничем не обусловлена, она, по Штерну, изначальна, первична, возникает «раз навсегда», сама собой. Ребенок в силу этой тенденции открывает путем чисто логической операции значение языка.
Конечно Штерн нигде так не говорит прямо. Напротив, он сам упрекает, как мы уже говорили, Реймута в излишнем логизирова- нии; тот же упрек делает он Аменту, полагая, что его работа была завершением интеллектуалистической эпохи в исследовании дет- ской речи (6, с. 5). Но сам Штерн в борьбе с антиинтеллектуалисти- ческими теориями речи (Вундт, Мейман, Идельбергер и др.)}, сво- дящими начатки детской речи к аффективно-волевым процессам и отрицающими всякое участие интеллектуального фактора в воз- никновении детской речи, фактически становится на ту же, чисто логическую, антигенетическую точку зрения, на которой стоят Амент, Реймут и др.; он полагает, что он является более уме- ренным выразителем этой точки зрения, но на деле идет го- раздо дальше Амента по этому же пути: если у Амента его интеллек- туализм носил чисто эмпирический, позитивный характер, то у Штерна он явно перерастает в метафизическую и идеалистическую концеп- цию; Амент просто наивно преувеличивал по аналогии со взрослым способность ребенка логически мыслить; Штерн не повторяет этой ошибки, но делает горшую— возводит к изначальности интеллектуаль- ный момент, принимает мышление за первичное, за корень, за перво- причину осмысленной речи.
Может показаться парадоксом, что наиболее несостоятельным и бессильным интеллектуализм оказывается как раз в учении...и о мышлении. Казалось бы, здесь-то и есть его законная сфера при- ложения, но, по правильному замечанию Кёлера, интеллектуализм оказывается несостоятельным именно в учении об интеллекте, и Кё- лер доказал это всеми своими исследованиями совершенно убеди- тельно. Прекрасное доказательство этого же мы находим в книге Штерна. Самая слабая и взутрение-противоречивая ее сторона— это проблема мышления и реци в их взаимоотношениях. Казалось бы, что при подобном сведении центральной проблемы речи-ее асмыс- ленности— к интенциональной тенденции и к интеллектуальной опе- рации эта сторона вопроса-—связь и взаимодействие речи и мыш- ления—должна получить самое полное освещение. На деле же именно подобный подход к вопросу, предполагающий наперед уже сформировавшийся интеллект, не позволяет выяснить сложнейшего диалектического взаимодействия интеллекта и речи.
Больше того, такие проблемы, как проблема внутренней речи, ее возникновения и связи с мышлением и др., почти вовсе отсутствуют в этой книге, долженствующей стать, по мысли автора, на высоту современной науки о ребенке. Автор излагает результаты исследо- ваний эгоцентрической речи, проведенных Пиаже (6, с. 146—149), но трактует эти результаты исключительно с точки зрения детского разговора, не касаясь ни функций, ни структуры, ни генетического значения этой формы речи, которая—по высказанному нами пред- положению может рассматриваться как переходная генетическая форма, составляющая переход от внешней к внутренней речи.
Вообще автор нигде не прослеживает сложных функциональных и структурных изменений мышления в связи с развитием речи. Нигде это обстоятельство не видно с такой отчетливостью, как на «переводе» первых слов ребенка на язык взрослых. Вопрос этот во- обще является пробным камнем для всякой теории детской речи; поэтому-то эта проблема является сейчас фокусом, в котором скре- стились все основные направления ‘в современном учении о разви- тии детской речи, и можно без преувеличения сказать, что перевод, первых слов ребенка соверменно перестраивает все учение о дет- ской речи.
Штерн так толкует первые слова ребенка. Он не видит возмож- ности истолковать их ни чисто интеллектуалистически, НИ ЧИСТО аф- фективно-волютивно. Как известно, Мейман (в этом видит Штерн— и вполне основательно—-его огромную заслугу), в противовес ин- теллектуалистическому толкованию первых слов ребевка как обозиа- чений предметов, утверждает, что «вначале активная речь ребенка не называет и не обозначает никакого пред- мета и никакого процесса из окружающего, значение этих слов исключительно эмоционального и во- левого характера (8, с. 182). С совершенной бесспорностью Циери в противоположность Мейману показывает, анализируя первые дет- ские слова, что в них часто «перевешивает указание на объект» по сравнению с «умеренным эмоциональным тоном» (6, с. 183). Это ‘последнее чрезвычайно важно отметить. Итак указание на объект (Нидемчеп а даз ОБ1екК®), как неопровержимо показы- 72 аи мдя ни ТО и ря вают факты и как нризнает сам Штерн, появляется в самых ранних «предстадиях» (ргипуегеп Ем Кипез {а епт) детской речи до всякого появления интенции, открытия и т, п. Казалось бы, одно это обстоятельство достаточно убедительно говорит против допущения изначальности интенциональной тенденции.
За то же говорит, казалось бы, и целый ряд других фактов, из- лагаемых самим же Штерном: например опосредствующая роль жестов, в частности указательного жеста при установлении зна- чения первых слов (6, с. 166); опыты Штерна, показавшие прямую связь между перевесом объективного значения первых слов над аф- фективным, с одной стороны; и указательной функцией первых слов («указание на нечто объективное»)—с другой (6, с. 166 и сл.); анало- гичные наблюдения других авторов и самого Штерна и т. д. ит. д.
Но Штерн отклоняет этот генетический, следовательно един- ственно возможный с научной точки зрения путь объяснения того, как возникает в процессе развития интенция, осмысленность речи, как «направленность на известный смысл» возникает из направлен- ности указательного знака (жеста, первого слова} на какой-нибудь. предмет, в конечном счете следовательно из аффективной направлен- ности на объект. Он, как уже сказано, предпочитает упрощенный короткий путь интеллектуалистического объяснения (осмысленность. возникает из тенденции к осмысленности) длинному сложному диа- лектическому пути генетического объяснения..
Вот как переводит Штерн первые слова детской речи. «Детское мам а,—говорит он—в переводе на развитую речь означает не слово «мать», но предложение: «мама, иди сюда», «мама, дай», «мама, посади меня на стул», «мама, помоги мне» ит. д. (6, с. 180). Если снова обратиться к фактам, легко заметить, что в сущности само по себе не слово мама должно быть переведено на.язык взрослых, например «мама, посади меня на стул»,—а все поведение ребенка в данный момент (он тянется к стулу, пытается схватиться за него ручками ит. п.). В подобной ситуации «аффективно-волютив- ная» направленность на предмет (если говорить языком Меймана) еще абсолютно неотделима от «интенциональной направленности» речи на известный смысл: то и другое еще слито в нерасчлененном един- стве, и единственно правильный перевод детского мама и вообще первых детских слов-это указательный жест, экви- валентом, условным заместителем которого они вначале являются.
Мы умышленно остаповились на этом центральном для всей ме- тодологической и теоретической системы Штерна пункте и лишь для иллюстрации привели некоторые моменты из конкретных объяс- нений Штерном отдельных этапов речевого развития ребенка. Здесь мы не можем затронуть сколько-нибудь полно и подробно ` всего богатейшего содержания его книги или хотя бы ее главнейших воп- росов. Скажем только, что тот же интеллектуалистический характер, тот же антигенетический уклон всех объяснений обнаруживает и трактовка остальных важнейших проблем, как проблемы развития понятия, основных стадий в развитии речи и мышления ит. д. Указав на эту черту, мы тем самым указали на основной нерв всей 73 исихологической теории Штерна, больше того—всей его психоло- гической системы.
В заключение мы хотели бы показать, что эта черта не случайна, что она неизбежно вытеказт из философских предпосылок нерсона- лизма, т. е. всей методологической системы Штерна, и всецело обу- словлена ими.
Шгерн пытается в учении о детской речи—-как и вообще в теории детского развигия—подняться над крайностями эмпиризма и нати- визма. Он противопоставлязт свою точку зрения о развитии речи, с одной стороны, Вундту, для которого детская речь есть продукт «окружающей ребенка среды, по отношзнию к которой сам ребенок по сущзству участвует лишь пассивно», а с другой—Аменту, для которого вся первичная дэтская рэчь (ономатопоэтика и так назы- ваемая Апиизизргасйе) есть изобретение бесчисленного количества детей за тысячи лет. Штерн пытается учесть и роль подражания, и спонтанную деятельность ребенка в развитии речи. «Мы должны здесь применить, —говорит он/—понятие конвергенции: лишь в по- стоянном взаимодействии внутренних задатков, в которых заложено влечение к речи, и внешних условий в виде речи окружающих ре- бенка людей, которая дает этим задаткам точку приложения и ма: териал для их реализации, совершается завоевание речи ребенком» Конвергенция не является для Штерна только способом объяс- нения развития речи—это общий принцип для каузального объяс- нения человеческого поведения. Здесь этот общий принцип приме- нен к частному случаю усвоения речи ребенком. Вот еще один пример того, что, говоря словами Гете, «в словах науки скрыта суть». Звуч- ное слово «конвергенция», выражающее на.этот раз совершенно бес- спорный методологический принцип (именно требование изучать развитие как процесс), обусяовленяый взаимодействием организма и среды, на деле освобождает" автора от анализа социальных, средовых факторов в развитии речи. Правда, Штерн заявляет реши- тельно, что социальная среда является главным фактором речевого развития ребенка (6, с. 291}, но на деле ои ограничивает роль этого фактора чисто количественным.влиянием на запаздывание или уско- рение процессов развития, которые в своем течении подчиняются внутренней, своей имманентной закономерности. Это приводит ав- тора к колоссальной переоценке внутренних факторов, как это мы старались показать на примере объяснения осмысленности речи. Эта переоценка вытекает из основной идеи Штерна.
Основная идея (Штерна—идея персонализма: личность—-как пси- хофизически нейтральное единство. «Мы рассматриваем детскую речь,—говорит он,—-прежде всего как процесс, коренящийся в це- лостности личности» (6, с. 121). Под личностью жз Шгерн разу- меет «такое реально существующее, которое, несмотря на мно- жество частей, образует реальное, своеобразное и самоценное единство и, как таковое, несмотря на множзство частичных фузкдий, обнаруживает единую целестремительную самодеятель- 74 7 Совершенно понятно, что подобная по существу метафизически- идеалистическая концепция («монадология») личности не может не привести автора к персоналистической теории речи, т. е. теории, выводящей речь, ее истоки и ее функции, из «целостности целестремительно развивающейся личности». Отсюда—-интеллектуа- лизм и антигенетичность. Нигде этот метафизический подход к лич- ности—монаде—не сказывается так отчетливо, как при подходе к проблемам развития; нигде этот крайний персонализм, не знающий социальной природы личности, не приводит к таким абсурдам, как в учении о речи—этом социальном механизме поведения. Метафи- зическая концепция личности, выводящая все процессы развития из ее самоценной целестремительности, ставит на голову реальное генетическое отношение личности и речи: вместо истории развития самой личности, в которой не по- следиюю роль играет речь, создается мета- физика личности, которая порождает из себя, из своей целестремительности— речь.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ГЕНЕТИЧЕСКИЕ КОРНИ МЫШЛЕНИЯ И РЕЧИ Основной факт, с которым мы сталкиваемся при генетическом рассмотрении мышления и речи, состоит в том, что отношение между этими процессами является не постоянной, неизменной на всем протяжении развития величиной, а величиной переменной. Отношение между мышлением и речью изменяется в процессе раз- вития и в своем количественном и в качественном значении. Иначе говоря, развитие речи и мышления совершается непараллельно и неравномерно. Кривые их развития многократно сходятся и рас- ходятся, пересекаются, выравниваются в отдельные периоды и идут параллельно, даже сливаются в отдельных своих частях, затем снова разветвляются.
Это верно как в отношении филогенеза, так и онтогенеза. Дальше мы попытаемся установить, что в процессах разложения, инволюции и патологического изменения отношение между мышлением и речью не является постоянным для всех случаев нарушения, за- держки, обратного развития, патологического изменения интеллекта или речи, но принимает всякий раз специфическую форму, харак- терную именно для данного типа патологического процесса, Для данной картины нарушений и задержек.
Возвращаясь к развитию, следует сказать прежде всего, что мы- шление и речь имеют генетически совершенно различные корни. Этот факт можно считать прочно установленным целым рядом иссле- дований в области психологии животных. Развитие той и другой функ- ции не только имеет различные корни, но и идет на протяжении всего животного царства по различным линиям.
Решающее значение для установления этой первостепенной важ- ности факта имеют новейшие исследования интеллекта и речи чело- векоподобных обезьян, в особенности исследования Кёлера (10) и Иеркса (11).
В опытах Кёлера мы имеем совершенно ясное доказательство того, что зачатки интеллекта, т. е. мышления в собственном смысле слова, появляются у животных независимо от развития речи и вовсе не в связи с ее успехами. «Изобретения» обезьян, выражающиеся в из- 4 ‚ готовлении и употреблении орудий и в применении «обходных пу- тей» при разрешении задач, составляют совершенно несомненно пер- вичную фазу в развитии мышления, но фазу доречевую З Основным выводом из всех своих исследований сам Кёлер счи- тает установление того факта, что шимпанзе обнаруживает зачатки ‚ интеллектуального поведения того же типа и рода, что и человек {10, с. 191). Отсутствие речи и ограниченность «следовых стимулов», Е так называемых «представлений», являются основными причинами того, что между антропоидом и самым наинримитивнейшим человеком существует величайшее различие. Кёлер говорит: «Отсутствие этого бесконечно ценного технического вспомогательного средства (языка) ‚ и принципиальная ограниченность важнейшего интеллектуального материала, так называемых «представлений», являются по- ‚ этому причинами того, что для шимпанзе невозможны даже малей- Г шие начатки культурного развития» (с. 192).
Наличие человекоподобного интеллекта при отсутствии сколько-нибудь человекопо- добной в этом отношении речи и независи:- мость интеллектуальных операций от его «реч и»,—так можно было бы сжато формулировать основной вы- вод, который может быть сделан в отношении интересующей нас проблемы из исследований НКёлера.
Как известно, исследования Кёлера вызвали много критических возражений; литература этого вопроса уже сейчас чрезвычайно раз- рослась как по количеству критических работ, так и по разнообра- зию тех теоретических воззрений и принципиальных точек зрения, которые представлены в них. Между психологами различных напра- влений и школ нет единодушия по вопросу о том, какое теоретическое объяснение следуег дать сообщенным Кёлером фактам.
Сам Кёлер ограничивает свою задачу. Он не развивает никакой теории интеллектуального поведения (с. 134), ограничиваясь анали- зом фактических наблюдений и касаясь теоретических объяснений лишь постольку, поскольку это вызывается необходимостью пока- зать специфическое своеобразие интеллектуальных реакций по срав- нению с реакциями, возникающими путем случайных проб и ощи- бок, отбора удачных случаев и механического объединения отдель- ных движений, Отвергая теорию случайности при объяснении происхождения интеллектуальных реакций шимпанзе, Кёлер ограничивается этой чисто отрицательной теоретической позицией. Столь же решительно, но опять чисто негативным образом, Кёлер отмеже- вывается от идеалистических биологических концепций Гартмана с его учением о бессознательном, Бергсона с его концепцией «жиз- ненного порыва» (&!ап уМа!), неовиталистов и психовиталистов с их признанием «целестремительных сил» в живой материи. Все эти теории, открыто или скрыто прибегающие для объяснения к сверх- чувственным агентам или к прямому чуду, лежат для него по ту сто- рону научного знания (с. 152—153). «Я должен подчеркнуть со всей настойчивостью, говорит он,—что вовсе не существует альтернатт тивы: И или У ЕТВеННЫЕ агенты (Абегёеп |епзеи$ 4ег Емайгипя, с. 153).
Таким образом ни в среде исихологов различных направлений, ни даже у самого автора мы не находим сколько-нибудь законченной и научно убедительной теории интеллекта. Напротив, и последо- вательные сторонники биологической психологии (Торндайк, Вагнер, Боровский) и нсихологи-субъективисты (Бюлер, Лиилворский, Иез) каждый со своей точки зрения оспаривают основное положение Кёлера о несводимости интеллекта шимпанзе к хорошо изученному методу проб и ошибок, с одной стороны, и о родственности интеллекта шимпанзе и человека, о человекоподобности мышления антропои- дов—с другой.
Тем примечательнее то обстоятельство, что как психологи, не усматривающие в действиях шимпанзе ничего ‘сверх того, что заклю- чено уже в механизме инстинкта и «проб и ошибок», «ничего, кроме знакомого нам процесса образования навыков» (12, с. 179}, так и пси- хологи, боящиеся низвести корни интеллекта до степени хотя бы и высшего поведения обезьяны, одинаково признают, во-первых, фактическую сторону наблюдений Кёлера, и, во-вторых, то, что для нас особенно важно, независимость действий шимпанзе от речи.
Так Бюлер со всей справедливостью говорит: «Действия шим- ланзе совершенно независимы от речи, ив позд- нейшей жизни человека техническое, инструментальное мышление (\Уегк2ецоЧепКеп) гораздо менее связано с речью и понятиями, чем другие формы мышления» (13, с. 48). Дальше мы должны будем еще возвратиться к этому указанию Бюлера. Мы увидим, что дей- ствительно все, чем мы располагаем по этому вопросу из области экспериментальных исследований и клинических наблюдений, го- ворит за то, что в мышлении взрослого человека отношение интеллекта и речи не является постоянным и одинаковым для всех функций, для всех форм интеллектуальной и речевой деятельности.
В, М. Боровский, оспаривая мнение Гобхауза, приписывающего животным «практическое суждение», мнение Иеркса, находящего у высших обезьян процессы «идеации», также задается вопросом: «Имеется ли у животных что-нибудь подобное речевым навыкам че- ловека...Мне кажется, — отвечает он на этот вопрос,— всего правиль- цее будет сказать, что при современном уровне наших знаний нет достаточного повода приписывать речевые навыки. ни обезьянам, ни каким-либо другим животным, кроме человека» (12, с. 189).
Но дело решалось бы чрезвычайно просто, если бы у обезьян мы действительно не находили никаких зачатков речи, ничего, что на- ходилось бы с ней в генетическом родстве. На самом же деле мы на- ходим у шимпанзе, как показывают новые исследования, относительно высоко развитую «речь», в некоторых отношениях (раньше всего в фо- нетическом} и до некоторой степени человекоподобную. И самым за- мечательным является то, что речь шимпанзе и его интеллект функ- ционируют независимо друг от друга. Кёлер пишет о «речи» шим- панзе, которых он наблюдал в течение многих лет на антропоидной станции на о. Тенерифе: «Их фонетические проявления без всякого 78 г исключения выражают только их стремления и субъективные состоя- ния; следовательно это— эмоциональные‘ выражения, но никогда не знак чего-то «объективного» (14, с. 27).
Однако в фонетике шимпанзе мы находим такое большое коли- чество звуковых элементов, сходных с человеческой фонетикой, что можно с уверенностью предположить, что отсутствие «человеко- подобного» языка у шимпанзе объясняется не периферическими причинами. Совершенно основательно Делакруа, считающий абсо- лютно правильным вывод Кёлера о языке шимпанзе, указывает на то, что жесты и мимика обезьян-—-уж конечно не по причинам пери- ферическим—не обнаруживают ни малейшего следа того, чтобы они выражали (вернее: означали} нечто объективное, т. е. выпол- няли функцию знака (15, с. 77). р Шимпанзе—в высщей степени общественное животное, его пове- дение можно по-настоящему понять только тогда, когда он находится вместе с другими животными. Кёлер описал чрезвычайно разнооб- разные формы «речевого общения» между шимпанзе. На первом месте должны быть поставлены эмоционально-выразительные движения, очень яркие и богатые у шимпанзе (мимика и жесты, звуковые реак- ции). Далее идут выразительные движения социальных эмоций (жесты при приветствии ит, п.)}. Но и «жесты их, —говорит Кёлер,— как и их экспрессивные звуки, никогда не обозначают и не описы- вают чего-либо объективного».
Животные прекрасно «понимают» мимику и жесты друг друга. При помощи жестов они «выражают» не только свои эмоциональные состояния, говорит Кёлер, но и желания и побуждения, направлен- ные на других обезьян или на другие предметы. Самый распростра- ненный способ в таких случаях состоит в том, что шимпанзе начи- нает то движение или действие, которое оно хочет произвести или к которому хочет побудить другое животное (подталкивание другого животного и начальные движения ходьбы, когда шимпанзе «зовет» его итти с собой; хватательные движения, когда обезьяна хочет у другого получить бананы ит. д.). Все это—жесты, непосрелд- ственно связанные с самим действием.
В общем эти наблюдения вполне подвтерждают мысль Вундта, что указательные жесты, составляющие самую примитив- ную ступень в развитии человеческого языка, не встречаются еще у животных, у обезьян же этот жест находится на переход- ной ступени между хватательным и указательным движением («О1е 5ргаспе,» 1, 1900, с. 219). Во всяком случае мы склонны видеть в этом переходном жесте весьма важный в генетическом от- ношении шаг от чисто эмоциональной речи к объективной.
Кёлер в другом месте указывает, как при помощи подобных же- стов устанавливается в опыте примитивное объяснение, за- меняющее словесную инструкцию («Ре Мефо4еп ег рзуспо10в. РогзспипХ ап АНепь», с. 119). Этот жест стоит ближе к человеческой речи, чем прямое выполнение обезьянами словесных приказаний испанских сторожей, которое в сущности ничем не отличается от того же выполнения у собаки (соте—ешь, епёга—войди и т. п.).
79 Шимпанзе, которых наблюдал Кёлер, играя, «рисовали» цветной глиной, пользуясь сперва губами и языком, как кистью, а после и настоящей кистью (10, с. 70), но никогда эти животные, которые всегда, как правило, переносили в игру приемы поведения (употре- бление орудий), выработанные ими в серьезных ситуациях (в экспе- риментах), и обратно, игровые приемы—в «жизнь»,—никогда они не обнаружили ни малейшего следа создания знака при рисовании. «Насколько мы знаем, говорит Бюлер,—совершенно невероятно, чтобы шимпанзе когда-либо видели графический знак в пятне» (13, Это же обстоятельство, как говорит этот автор в другом месте, имеет общее значение для правильной оценки «человекоподобности» поведения шимпанзе. «Есть факты, предостерегающие от переоценки действий шимпанзе. Известно, что еще никогда ни один путеществен- ник не принял горилл или шимпанзе за людей, что у них никто не находил традиционных орудий или методов, различных у разных народов и указывающих на передачу от поколения к поколению раз сделанных открытий, Никаких царапин на песчанике или глине, которые можно было бы принять за изображающий что-то рисунок или даже в игре нацарапанный орнамент. Никакого изображающего языка, -т. е. звуков, равноценных названиям, Все это вместе должно иметь свои’ внутренние основания» (13, Иеркс, кажется, единственный из новых исследователей человеко- подобных обезьян, который видит причину отсутствия человекопо- добного языка у шимпанзе не во «внутренних основаниях». Его ис- следования интеллекта оранга привели его в общем к результатам, очень сходным с данными Кёлера (16 и 10, с. 194). В толковании этих результатов он однако пошел гораздо дальше Кёлера. Он принимает, что у оранга можно констатировать «высшую идеацию», правда, не превосходящую мышление трехлетнего ребенка (16, с. 132).
Но критический анализ теории Иеркса легко вскрывает основной порок его мысли: нет никаких объективных доказательств того, что орангутанг решает стоящие перед ним задачи при помощи про- цессов «высшей идвации», т. е. «представлений» или следовых сти- мулов. В конечном счете аналогия, основанная на внешнем сходстве поведения оранга и человека, имеет для Иеркса решающее значе- ние при определении «идеации» в поведении.
Но это очевидно недостаточно убедительная научная операция. Мы не хотим сказать, что она не может быть вообще применена при исследовании поведения животного высшего типа; Кёлер пре- красно показал, как мокнов границах научной объек- тивности пользоваться ею, и мы будем иметь случай в дальней- шем вернуться к этому. Но основывать на подобной анало- гии весь вывод нет никаких научных данных.
Напротив, Кёлер с точностью экспериментального анализа по- казал, что именно влияние наличной оптически-актуальной ситуа-+ ции является определяющим для поведения шимпанзе. Достаточно было (особенно в начале опытов) отнести палку, которую шимпанзе 80 применяли в качестве орудия для доставания плода, лежащего за решеткой, чуть дальше,—-так, чтобы палка (орудие) и плод (цель) лежали не в одном оптическом поле,—и решение задачи сильно за- труднялось, а часто становилось вовсе невозможным.
Достаточно было двум палкам (которые шимпанзе вдвигал одну в отверстие другой, для того чтобы с помощью этого удлиненногеа орудия достать отдаленную цель) занять крестообразное положение в руках шимпанзе, на подобие Х,—и знакомая уже и много раз примененная операция удлинения орудия становилась невозможной для животного..
Можно было бы поивести еще десятки экспериментальных данных, говорящих в пользу того же самого, но достаточно вспомнить: 1) что наличие оптически-актуальной и достаточно примитивной ситуации Кёлер считает общим, основным и непременным методическим усло- вием всяких исследований интеллекта шимпанзе, условием, без ко- торого интеллект шимпанзе вообще невозможно заставить функцио- нировать и 2) что именно принципиальная ограни- ченность «представлений» («идеации») является, по выводам Кёлера, основной и общей чертой, характеризующей интеллектуаль- ное поведение шимпанзе, — достаточно вспомнить эти два положения, для того чтобы считать вывод Иеркса более чем сомнительным.
Добавим: оба эти положения являются не общими соображениями или убеждениями, неизвестно как сложившимися, а единственным логическим выводом из всех экспериментов, проделанных Кёлером.