вает пролог к герцогу Эрнсту Швабскому словами: «суровое зре- лище откроется перед вами». С точки зрения грамматической струк- туры «суровое зрелище» есть подлежащее, «откроется» есть сказуемое. Но с точки зрения психологической структуры фразы, с точки зрения того, что хотел сказать поэт, «откроется» есть подлежащее, а «суровое зрелище»—сказуемое. Поэт хотел’ сказать этими словами: то, что пройдет перед вами, это трагедия. В сознании слушающего первым было представление о том, что перед ним ‚пройдет зрелище. Это и есть то, о чем говорится в данной фразе, т. е. психологическое под- лежащее. То новое, что высказано об этом подлежащем, есть представ- ление о трагедии, которое и есть психологическое сказуемое».
Еще отчетливее это несовпадение грамматического и психологи- ческого подлежащего и сказуемого может быть пояснено на следую- щем примере. Возьмем фразу «Часы упали», в которой «часы»—под- лежащее, «упали»—сказуемое, и представим себе, что эта фраза произносится дважды в различной ситуации и следовательно выра- жает в сдной и той же форме две разные мысли. Я обращаю внимание на то, что часы стоят, испращиваю, как это случилось. Мне отвечают: «Часы упали». В этом случае в моем сознании раньше было представле- ние о часах, часы есть в этом случае психологическое подлежащее, то, о чем говорится. Вторым возникло представление о том, что они упали, «Упали» есть в данном случае психологическое сказуемое,; то, что говорится о подлежащем. В этом случае грамматическое и психологическое членение фразы совпадает, но оно может и не совпадать.
Работая за столом, я слышу шум от упавшего предмета и спраши- ваю, что упало. Мне отвечают той же фразой: часы упали. В этом случае в сознании раньше было представление об упавшем. «Упали» есть то, о чем говорится в этой фразе, т. е. психологическое подлежа- щее. То, что говорится об этом подлежащем, что вторым возникает в сознании, есть представление—часы, которое и будет в данном случае психологическим сказуемым. В сущности эту мысль можно было выразить так: упавшее есть часы. В этом случае и психологическое и грамматическое сказуемое совпали бы, в нашем же случае они не совпадают. Анализ показывает, что в сложной фразе любой член предложения может стать психологическим сказуемым. В этом случае он несет на себе логическое ударение, семантическая функция кото- рого и заключается как раз в выделении психологического сказуемого. «Грамматическая категория представляет до некоторой степени ока- менекие психологической,—говорит Герман Пауль,—и поэтому она нуждается в оживлении с помощью логического ударения, выявляю- щего ее семантический строй». Пауль ноказал, как за одной и той же грамматической структурой может скрываться самое разнородное душевное мнение. Быть может, соответствие между грамматическим и психологическим строем речи встречается не так часто, как мы полагаем. Скорее даже оно только постулируется нами и редко или никогда не осуществляется на самом деле. Везде_в фонетике, в морфологии, в лексике и в семантике, даже в ритмике, метрике и музыке—за грамматическими или формальными категориями скры- + ваются психологические. Если в одном случае они повидимому покры- вают друг друга, то в других они опять расходятся. Можно говорить не только о психологических элементах формы и значениях, о психо- логических подлежащих и сказуемых, с тем же правом можно гово- рить и о психологическом числе, роде, падеже, местоимении, члене, превосходной степени, будущем времени и т. д. Наряду с граммати- ческими и формальными понятиями подлежащего, сказуемого, рода пришлось допустить существование их психологических двойников или прообразов. То, что с точки зрения языка является ошибкой, может, если оно возникает из самобытной натуры, иметь художествен- ную ценность. Пушкинское: Как уст румяных без улыбки, Без грамматической ошибки Я русской речи не люблю— имеет более глубокое значение, чем это обычно думают. Полное устра- нение несоответствий в пользу общего и’ безусловно правильного выражения достигается лииль по ту сторону языка и его навыков— в математике. Первым, кто увидел в математике мышление, происхо- дящее из языка, но преодолевающее его, был повидимому Декарт. Можно сказать только одно: наш обычный разговорный язык в силу присущих ему колебаний и несоответствий грамматического и психо- логического характера находится в состоянии подвижного равновесия между идеалами математической и фантастической гармонии и в непрестанном движении, которое мы называем эволюцией.
Если все эти примеры приведены нами для того, чтобы показать несовпадение фазической и семантической стороны речи, то вместе с тем они же показывают, что это несовпадение слова не только не исключает единства той и другой, но напротив того, с необходимостью предполагает это единство. Ведь это несоответствие не только не мешает осуществляться мысли в слове, но является необходимым условием для того, чтобы движение от мысли к слову могло реализо- ваться. Мы поясним на двух примерах то, как изменения формальной и грамматической структуры приводят к глубочайшему изменению всего смысла речи, для того чтобы осветить эту внутреннюю зависи- мость между двумя речевыми планами. Крылов в басне «Стрекоза и муравей» заменил лафонтеновского кузнечика стрекозой, придав ` ей неприложимый к ней эпитет «попрыгунья». По-французски кузне- чик женского рода и потому вполне годится для того, чтобы в его образе воплотить женское легкомыслие и беззаботность. Но по-русски в переводе «кузнечик и муравей» этот смысловой оттенок в изображе- нии ветренности неизбежно пропадает, поэтому у Крылова грамма- тический род возобладал над реальным значением— кузнечик оказал- ся стрекозой, сохранив тем не менее все признаки кузнечика (попры- гунья, пела), хотя стрекоза не прыгает и не поет. Адэкватная передача всей полноты смысла требовала непременного сохра- нения и грамматической категории женского рода для героини басни, Обратное случилось с передом стихотворения Гейне «Сосна и пальма». В немецком языке сосна мужского рода. Благодаря этому вся история приобретает символическое значение любви к женщине. Чтобы сохранить этот смысловой оттенок немецкого текста, Тютчев заменил сосну кедром—кедр одинокий стоит.
Лермонтов, переводя точно, лишил стихотворение этого смысло- вого оттенка и тем самым придал ему существенно иной смысл—более отвлеченный и обобщенный. Так изменение одной, казалось бы, грам- матической детали приводит при соответствующих условиях к изменению и всей смысловой стороны речи.
Если попытаться подвести итоги тому, что мы узнали из ана- лиза двух планов речи, можно сказать, что несовпадение этих планов, наличие второго внутреннего плана речи, стоящего за сло- вами, самостоятельность грамматики мысли, синтаксиса словесных значений, заставляет нас в самом простом речевом высказывании видеть не раз навсегда данное, неподвижное и константное отношение между смысловой и звуковой сторонами речи, но движение, переход от синтаксиса значений к словесному синтаксису, превращение грам- матики мысли в грамматику слов, видоизменение смысловой струк- туры при ее воплощении в словах.
Если же фазическая и семантическая сторона речи не совпадают, очевидно речевое высказывание не может возникнуть сразу во всей своей полноте, так как семантический синтаксис и словесный воз- никают, как мы видели, не одновременно и совместно, а предполагают переход и движение от одного к другому. Но этот сложный процесс перехода от значений к звукам развивается, образуя одну из основных линий в совершенствовании речевого мышления. Это расчленение речи на семантику и фонологию не дано сразу и с самого начала, а возникает только в ходе развития: ребенок должен диференцировать обе стороны речи, осознать их различие и природу каждой из них для того, чтобы сделать возможным то нисхождение по ступеням, которое естественно предполагается в живом процессе осмысленной речи. Первоначально мы встречаем у ребенка неосознанность сло- весных форм и словесных значений и недиференцированность тех и других. Слово и его звуковое строение воспринимается ребенком, как часть вещи или как свойство ее, неотделимое от ее других свойств. Это повидимому явление, присущее всякому примитивному языко- вому сознанию.
Гумбольдт приводит анекдот, в котором рассказывается, как простолюдин, слушая разговор студентов-астрономов о звездах, обратился к ним с вопросом: «я понимаю, что с помощью всяких приборов людям удалось измерить расстояние от земли до самых отдаленных звезд и узнать их расположение и движение. Но мне хотелось бы знать, как узнали названия звезд?» Он предполагал, что названия звезд могли быть ‘узнаны только из них самих. Простые опыты с детьми показывают, что еще в дошкольном возрасте ребенок объясняет названия предметов его свойствами: «корова называется «корова», потому что у нее рога, «теленок», потому что у него рога еще маленькие, «лошадь» потому что у нее нет рогов, «собака», потому что у нее нет рогов и она маленькая, «автомобиль», потому что он сов- сем не животное».
На вопрос, можно ли заменить название одного предмета другим, например корову назвать чернилами, а чернила— коровой, дети от- вечают, что это совершенно невозможно, потому что чернилами пишут, а корова дает молоко. Перенос имени означает ках бы и перенос и свойства одной вещи на другую, настолько тесно и неразрывно связаны между собой свойства вещи и ее название. Как трудно переносить ребенку название одной вещи на другую, видно из опытов, в которых по инструкции устанавливается условное название пред- метов ненастоящими именами. В опыте заменяются названия «коро- ва— собака» и ‹окно— чернила». «Если у собаки рога есть, дает ли со- бака молоко?»— спрашивают у ребенка.—_Дает. «Есть ли у коровы рога»?-—Есть. «Корова это же собака, а разве у собаки есть рога»?— «Конечно, раз собака это корова, раз так называется—корова, то и рога должны быть. Раз называется корова, значит и рога должны быть. У такой собаки, которая называется корова, маленькие рога обязательно должны быть».
Мы видим из этого примера, как трудно ребенку отделить имя вещи от ее свойств и как свойства вещи следуют при перенесении за име- нем, как имущество за владельцем. Такие же результаты получаем при вопросах о свойствах чернил и окна при перемене их названий. Вначале следуют с большим затруднением правильные ответы, но на вопрос, прозрачны ли чернила, получаем ответ: нет. «Но ведь чернила это—окно, окно—чернила». «Значит, чернила— все-таки чер- нила, и непрозрачные».
Мы хотели этим примером только проиллюстрировать то положе- ние, что звуковая и слуховая сторона слова для ребенка представляет еще непосредственное единство, недиференцированное и неосознан- ное. Одна из важнейших линий речевого развития ребенка как раз и состоит в том, что это единство начинает диференцироваться и осо- знаваться. Таким образом в начале развития имеет место слияние обоих планов речи и постепенное их разделение, так что дистанция между ними растет вместе с возрастом, и каждой ступени в развитии словесных значений и их осознанности соответствует свое специфи- ческое отношение семантической и фазической стороны речи и свой специфический путь перехода от значения к звуку. Недостаточная разграниченность обоих речевых планов связана с ограниченностью возможности выражения мысли и понимания ее в ранних возрастах. Если мы примем во внимание то, что было сказано в самом начале нашего исследования о коммуникативной функции значений, станет ясно, что общение ребенка с помощью речи находится в непосред- ственной связи с диференциацией словесных значений в его речи и их осознанием.
Для уяснения этой мысли мы должны остановиться на одной чрез- вычайно существенной особенности в строении значения слов, ко- торую мы уже упоминали при анализе результатов наших эксперимен- тов. Там мы различали всемантической структуре слова его предметную ОТНЕСЕННОСТЬ И ЕГО значений и стремились показать, что тои другое не совпадает. С функциональной стороны это привело нас к различению индикативной и номинативной функции слова, © одной стороны, и его сигнификативной функции—с другой. Если мы сравним эти структурные и функциональные отношзния в начале, в середине и в конце развития, мы сумеем убедиться в наличии следующей ге- нетической закономерности. В начале развития в структуре слова существует исключительно его предметная отнесенность, а из функ- ций—только индикативная и номинативная функции. Значение, не- зависимое от предметной отнесенности, и сигнификация, независимая от указания и наименования предмета, возникают позже и развивают- ся по тем путям, которы мы пыгались прослэдить и обрисовать выше.
Но при этом оказывается, что с самого начала возникновения этих структурных и функциональных особенностей слова ониу ребен- ка отклоняются по сравнению со взрослым в обе противополож- ные стороны. С одной стороны, предметная отнесенность слова вы- ражена у ребенка гораздо ярче и сильнее, чем у взрослого: для ре- бенка слово представляет часть вещи, одно из ее свойств, оно не- измеримо теснее связано с предметом, чем слово взрослого. Это и обусловливает гораздо больший удельный вес предметной отнесен- ности в детском слове. С другой стороны, именно в силу того, что слово связано у ребенка с предметом теснее, чем у нас, и представляет как бы часть вещи, оно легче, чем у взрослого, может оторваться от пред- мета, заместить его в мыслях и жить самостоятельной жизнью. Та- ким образом недостаточная диференцированность предметной отне- сенности и значения слова приводит к тому, что слово ребенка одно- временно и ближе к действительности, и дальше от нее, чем слово взрослого. Таким образом ребенок первоначально не диференцирует словесного значения и предмета, значения и звуковой формы слова. В ходе развития эта диференциация происходит в меру развития обоб- щения, и в конце развития там, где мы встречаемся уже с подлинными понятиями, возникают все те сложные отношения между расчленен- ными планами речи, о которых мы говорили выше.
Эта растущая с годами диференциация двух речевых планов сопровождается и развитием того пути, который проделывает мысль при превращении синтаксиса значений в синтаксис слов. Мысль на- кладывает печать логического ударения на одно из слов фразы, вы- деляя тем психологическое сказуемое, без которого любая фраза становится непонятной. Говорение трэбует перехода из внутрен- него плана во внешний, а понимание предполагает обратное движение от внешнего плана речи к внутреннему.
Но мы должны сделать еще один шаг по намеченному нами пути и проникнуть ещз несколько глубжз во внутреннюю сторону речи. Семантический план речи есть только начальный и пзрвый из всех ее внутренних планов. За ним перед исследованием раскрывается план внутренней речи. Бзз правильного понимания психологической природы внутренней речи нет и не может быть никакой возможности выяснить отношения мысли к слову во всей их действительной слож- ности. Но эта проблема представляется едва ли не самой запутан- ной из всех вопросов, относящихся к учению о мышлении и речи. Она заслуживает поэтому совершзнно особого исследования, но мы не можем не привести некоторых основных данных этого специального исследования внутренней речи, так как без них мы не могли бы пред- ставить отношения мысли к слову.
Путаница начинается с терминологической неясности. Термин «внутренняя речь», или «эндофазия», прилагается в литературе к са- мым различным явлениям. Отсюда возникает целый ряд недоразуме- ний, так как исследователи спорят часто о разных вещах, обозначая их одним и тем же термином. Нет возможности привести в какую- либо систему наши знания о природе внутренней речи, если рань- ше не попытаться внести терминологическую ясность в этот вопрос. Так как эта работа никем еще не проделана, то неудивительно, что мы не имеем до сих пор ни у одного из авторов сколько-нибудь систе- матического изложения даже простых фактических данных о природе внутренней речи. Повидимому первоначальным значением этого тер: мина было понимание внутренней речи как вербальной памяти. Я могу прочитать наизусть заученное стихотворение, но я могу и воспроизвести его только в памяти. Слово может быть так же замене- но представлением о нем или образом памяти, как и всякий другой предмет. В этом случае внутренняя речь отличается от внешней точно так же, как представление о предмете отличается от реального предмета. Именно в этом смысле понимали внутреннюю речь француз- ские авторы, изучая, в каких образах памяти—акустических, опти- ческих, моторных и синтетических— реализуется это воспоминание слов. Как мы увидим ниже, речевая память представляет один из моментов, определяющих природу внутренней речи. Но сама по себе она конечно не только не исчерпывает этого понятия, но и не совпадает с ним непосредственно. У старых авторов мы находим всегда знак равенства между воспроизведением слов по памяти и внутрен- ней речью. На самом же деле это—два разных процесса, которые сле- дует различать.
Второе значение внутренней речи связывается обычно с сокраще- нием обычного речевого акта. Внутренней речью называют в этом случае непроизносимую, незвучащую, немую речь, т. е. речь минус звук, по известному определению Миллера. По представлению Уот- сона, она представляет собой ту же внешнюю речь, но только не до- веденную до конца. Бехтерев онределял ее. как’ невыявленный в своей двигательной части речевсй рефлекс. Сеченов—-как рефлекс, оборванный на двух третях своего пути. И это понимание внутрен- ней речи может входить в качестве одного из подчиненных момен- тов в научное понятие внутренней речи, но и оно, так же как первое, не только не исчерпывает всего этого понятия, но и не совпадает с ним вовсе. Беззвучно произносить какие-либо слова еще ни в какой мере не означает процессов внутренней речи. В последнее время Шил- линг предложил терминологически разграничить внутреннюю речь и внутреннее говорение, обозначая этим последним термином содер- жание, которое вкладывали в понятие внутренней речи только что упомянутые авторы. Ст внутренней речи это понятие отличается количественно тем, что оно имеет в виду только активные, а не пассив- ные процессы речевой деятельности, и качественно тем, что оно имеет в виду начально Моторную деятельность речевой функции. Внутреннее говорение с этой точки зрения есть частичная функция внутрен- ней речи, речедвигательный акт инициального харакгера, импульсы которого не находят вовсе своего выражения в артикуляцианных движениях, или проявляются в неясно выраженных и беззвучных движениях, но которые сопровождают, подкрепляюг или тормозят мыслительную функцию, Наконец третье и наиболее расплывчатое из всех пониманий этого термина придает внутренней речи чрезвычайно расширительное тол- кование. Мы не станем останавливаться на его истории, но обрисуем кратко то его современное состояние, с которым мы сталкиваемся в работах многих авторов.
Внутренней речью называет Гольдштейн все, что предшествует моторному акту говорения, всю вообще внутреннюю сторону речи, в которой он различает два момента: во-первых, внутреннюо рече- вую форму лингвиста или мотивы речи Вундта и, во-вторых, наличие того ближайшим образом неопределимого, не-сензорного или моторно- го, но специфически речевого переживания, которое так жг хорошо известно всякому, как и не поддается точной характеристике. Соеди- няя таким образом в понятии внутренней речи всю внутреннюю сто- рону всякой речевой деятельности, смешивая воедино внутреннюю речь французских авторов и слово-понятие немецких, Гольдштейн выдвигает ее в центр всей речи. Здесь верна негативная сторона определения, а именно указание, что сензорные и моторные процессы имеют во внутренней речи подчиненное значение, но очень запутана и цотому неверна позитивная сторона. Нельзя не возражать против отождествления центрального пункта всей речи с интуитивно пости- гаемым переживанием, не поддающимся никакому функциональному, структурному и вообще объективному анализу, как нельзя не возра- жать и против отождествления этого переживания с внутренней речью, в которой тонут и растворяются без остатка хороша различаемые с помощью психологического анализа отдельные структурные планы. Это центральное речевое переживание является общим для любого вида речевой деятельности и уже в силу одного этого совершенно негодится для выделения той специфической и своеобразной речевой функции, которая одна только и заслуживает названия внутренней речи. В сущности говоря, если быть последовательным и довести точку зрения Гольдштейна до конца, надо признать, что его внутрен- няя речь есть вовсе не речь, а мыслительная и аффэктивно-волевая деятельность, Так как она включает в себя мотивы речи и мысль, выражаемую в слове. В лучшем случае она охватывает в нерасчле- ненном виде все внутренние процессы, протекающие до момента го- ворения, т. е. всю внутреннюю сторону внешней речи.
Правильное понимание внутренней речи должно исходить из того положения, что внутренняя речь есть особое по своей психоло- гической природе образование, особый вид речевой деятельности, имеющий свои совершенно специфические особенности и стоящий в сложном отнощении к другим видам речевой деятельности. Для того чтобы изучить эти отношения внутренней речи, с одной стороны, к мысли, и, с другой сторонпы-—к слову, необходимо прежде всего найти ее специфические отличия от того и другого и выяснить ее совершенно особую функцию. Небезразлично, думается нам, говорю м я себе или другим. Внутренняя речь есть речь для себя. Внеш- няя речь есть речь для других. Нельзя допустить даже наперед, то это коренное и фундаментальное различие в функциях той и дру- гой речи может остаться без последствий для структурной природы обеих речевых функций. Поэтому, думается нам, неправильно рас- сматривать, как это делают Джексон и Хэд, внутреннюю речькак отли- чающуюся от внешней по степени, а не по природе. Дело здесь нев во- кализации. Само наличие или отсутствие вокализации есть не причи- на, объясняющая нам природу внутренней речи, а следствие, вытекаю- щее из этой природы. В известном смысле можно сказать, что внутрен- няя речь пе только не есть то, что предшествует внешней речи или воспроизводит ее в памяти, но противоположно внешней. Внешняя речь есть процесс превращения мысли в слова, ее материализация и объективация. Здесь обратный по направлению процесс, идущий извне внутрь, процесс испарения речи в мысль. Отсюда и струк- тура этой речи со всеми ее отличиями от структуры внешней речи.
Внутренняя речь представляет собой едва ли не самую трудную область исследования психологии. Именно поэтому мы находим в учении о внутренней речи огромное количество совершенно произ- вольных конструкций и умозрительных построений и не располагаем почти никакими возможными фактическими данными. Эксперимент к этой проблеме прилагался лишь показательный. Исследователи пытались уловить наличие едва заметных, в лучшем случае третьестепенных по своему значению и во всяком случае лежащих вне центрального ядра внутренней речи, сопутствующих двигатель- ных изменений в артикуляции и дыхании. Проблема эта оставалась почти недоступной для эксперимента до тех пор, пока к ней не уда- лось применить генетического метода. Развитие и здесь оказалось ключом к пониманию одной из сложнейших внутренних функций человеческого сознания. Поэтому нахождение адэкватного метода исследования внутренней речи сдвинуло фактически всю проблему с мертвой точки. Мы остановимся поэтому прежде всего на методе.
Пиаже повидимому первый обратил внимание на особую функцию эгоцентрической речи ребенка и сумел оценить ее в ее теоретическом значении. Заслуга его заключается в том, что он не прошел мимо этого повседнзвно повторяющегося, знакомого каждому, кто видел ребенка, факта, а пытался изучить его и теоретически осмыс- лить. Но и он остался совершенно слеп к самому важному, что заключает в себе эгоцентрическая речь, именно к ее генетичес- кому родству и связи с внутренней речью, и вследствие этого ложно истолковал се собственную природу с функциональной, структурной и генетической стороны. Мы в наших исследованиях внутренней речи выдвинули в ценар, отталкиваясь от Пиаже, именно проблему отношения эгоцентрической речи с внутренней речью. Это привело нас, думается нам, впервые к возможности изучить природу внут- ренней речи экспериментальным путем с небывалой полнотой.
Мы уже изложили выше все основные соображения, заставляющие нас притти к выводу, что эгоцентрическая речь представляет собой ряд ступеней, предшествующих развитию внутренней речи. Напомним, что эти соображения были троякого характера: функционального {мы нашли, что эгоцентрическая речь выполняет интеллектуальные функции подобно внутренней), структурного (мы нашли, что эгоцен- трическая речь по своему строению приближается к внутрепней) и генетического (мы сопоставили установленный Пиаже факт отмира- ния эгоцентрической речи к моменту наступления школьного возраста с рядом фактов, заставляющих отнести к этому же моменту начало раз- вития внутренней речи, и сделали отсюда заключение, что на деле на пороге школьного возраста происходит не отмирание эгоцентрической речи, а ее переход и перерастание во внутреннюю речь). Эта новая рабочая гипотеза о структуре, функции и судьбе эгоцентрической речи дала нам возможность не только перестроить радикальным обра- зом все учение 05 эгоцентрической рели, но и проникнуть в глубину вопроса о природе внутренней речи. Если наше предположение, что эгоцентрическая речь представляет созой ранние формы внутренней речи, заслуживает доверия, то тем самым решается вопрос о методе исследования внутренней речи.
Эгоцентрическая, речь является в этом случае кциючом к иссле- дованию внутренней. речи. Первое удобство заключается в том, что она представляет собой еще вокализованную, звучащую речь, т. е. речь внешнюю по способу своего проявления и вместе с тем внутрен- нюю речь по своим функциям и структуре. При исследовании сложных внутренних процессов для того, чтобы экспериментировать, объек- тивировать наблюдаемый внутренний процесс, приходится экспери- ментально создавать его внешнюю сторону, связывая его с какой-либо внешней деятельностью, выносить его наружу, для того чтобы сделать возможным его объективно-функциональный анализ, основывающийся на наблюдениях внешней стороны внутреннего процесса. Но в случае. эгоцентрической речи мы имеем дело как бы с естественным экспери- ментом, построенным по этому типу. Это есть доступная прямому наб- людению и экспериментированию внутренняя речь, т. е. внутренний по своей природе и внешний по проявлениям процесс. В этом и заключает- ся главная причина того ‚почему изучение эгоцентрической речи и явля- ется в наших глазах основным методом исследования внутренней речи.
Второе преимущество этого метода состоит в том, что он позволяет изучить эгоцентрическую речь не статически, а динамически, в про- цессе ее развития, постепенного убывания одних ее особенностей и медленного нарастания других. Благодаря этому возникает воз- можность судить о тенденциях развития внутренней речи, анализи- ровать то, что для нее несущественно и что отпадает в ходе развития, как и то, что для нее существенно и что в ходе развития усиливается и нарастает. И наконец возникает возможность, изучая эти генети- ческие тенденции внутренней речи, заключить с помощью методов интерполяции относительно того, что представляет собой это движе- ние от эгоцентрической речи к внутренней в ПАС, т. е. какова природа внутренней речи.
Прежде чем перейти к изложению основных результатов, которые мы добыли с помошью этого метода, мы остановимся в нескольких словах на общем понимании природы эгоцентрической речи, для того чтобы окончательно уяснить себе теоретическую основу нашего мето- да. При изложении этого мы будем исходить из противопоставления двух теорий эгоцентрической речи—Пиаже и нашей. Согласно уче- нию Пиаже, эгоцентрическая речь ребенка представляет собой прямое выражение эгоцентризма детской мысли, который в свою очередь является компромиссом между изначальным аутизмом детского мы- шления и постепенной его социализацией,—компромиссом, особым для каждой возрастной ступени, так сказать динамическим компро- миссом, в котором по мере развития ребенка убывают элементы аутиз- ма и нарастают элементы социализованной мысли, благодаря чему эгоцентризм в мышлении, как и в речи, постепенно сходит на-нет.
Из этого понимания природы эгоцентрической речи вытекает воззрение Пиаже на структуру, функцию и судьбу этого вида речи. В эгоцентрической речи ребенок не должен приспособляться к мыс- ли взрослого; поэтому его мысль остается максимально эгоцент- рической, что находит свое выражение в непонятности эгоцентри- чзской речи для другого, в ее сокращенности и других ее структур- ных особенностях. По своей функции эгоцентрическая речь в этом случае не может быть ничем иным, как простым аккомпаниментом, сопровождающим основную мелодию Детской деятельности и ничего не меняющим в самой этой мелодии. Это-—скорее сопутствующее явле- ние, чем явление, имеющее самостоятельное функциональное значе- ние. Эта речь не выполняет никакой функции в поведении и мышле- нии ребенка. И наконец, поскольку она является выражением детского эгоцентризма, а последний обречен на отмирание в ходе детского развития, естественно, что ее генетическая судьба есть то же умирание, параллельное умиранию эгоцентризма в мысли ребенка. Поэтому развитие эгоцентрической речи идет по убывающей кривой, вершина которой расположена в начале развития и которая падает до нуля на пороге школьного возраста. Таким образом об эгоцентри- ческой речи можно сказать словами Листа о вундеркиндах, что все ее будущее в прошлом. Она не имеет будущего. Она не возникает и не развивается вместе с ребенком, а отмирает и замирает, представляя собой скорее инволюционный по своей природе, чем эволюционный процесс. Если таким образом развитие эгоцентрической речи совер- шается по непрерывно затухающей кривой, естественно, что эта речь на всяком данном этапе детского развития возникает из недостаточ- ной социализации детской речи, изначально индивидуальной, и является прямым выражением степени этой недостаточности и непол- ноты социализацин. ж-