Больше того, в своей внутренней речи мы, как Левин в разговоре с женой, всегда смело говорим свою мысль, не давая себе труда обле- кать ее в точные слова. Психическая близость собеседников, как пока- зано было выше, создает у говорящих общность апперцепции, что в свою очередь является определяющим моментом для понимания с на- мека, для сокращенности речи. Но эта общность апперцепции при об- щении с собой во внутренней речи является полной, всецелой и абсо- лютной, поэтому во внутренней речи является законом то лакониче- ское и ясное, почти без слов сообщение самых сложных мыслей, о ко- тором говорит Толстой как о редком исключении в устной речи, возможном только тогда, когда между говорящими существует глу- боко интимная внутренняя близость. Во внутренней речи нам никогда нет надобности называть то, о чем идет речь, т. е. подлежащее. Мы всегда ограничиваемся только тем, что говорится об этом подлежа- „. щем, т. е. сказуемым. Но это и приводит к господству чистой предикативности во внутренней речи.
Анализ аналогичной тенденции в.устной речи привел нас к двум основным выводам. Он показал, во-первых, что тенденция к преди- кативности возникает в устной речи тогда, когда подлежащее сужде- ния является наперед известным собеседникам и тогда, когда имеется налицо в той или иной мере общность апперцепции у говорящих. Но то и другое, доведенное до своего предела в совершенно полной и абсо- лютной форме, имеет всегда место во внутренней речи. Уже одно это позволяет нам понять, почему во внутренней речи должно наблю- даться абсолютное господство чистой предикативности. Как мы ви- дели, эти обстоятельства приводят в устной речи к упрощению син- таксиса, к минимуму синтаксической расчлененности, вообще к свое- образному синтаксическому строю. Но то, что намечается в устной речи в этих случаях как более или менее смутная тенденция, прояв- ляется во внутренней речи в абсолютной форме, доведенной до пре- дела как максимальная синтаксическая упрощенность, как абсолют- ное сгущение мысли, как совершенно новый синтаксический строй, который, строго говоря, означает не что иное, как голное упраздне- ние синтаксиса устной речи и чисто предикативное строение предло- жений.
Наш анализ приводит нас и к другому выводу: он показывает, во-вторых, что функциональное изменение речи необходимо приводит и к изменению ее структуры. Опять то, что намечается в устной речи лишь как более или менее слабо выраженная тенденция к структур- ным изменениям под влиянием функциональных особенностей речи, во внутренней речи наблюдается в абсолютной форме и доведенным до предела. Функция внутренней речи, как мы могли это установить в генетическом и экспериментальном исследовании, неуклонно и систематически ведет к тому, что эгоцентрическая речь, в начале от- личающаяся от социальной речи только в функциональном отноше- нии, постепенно, по мере нарастания этой функциональной диферен- циации, изменяется и в своей структуре, доходя в пределе до полного упразднения синтаксиса устной речи.
Если мы от этого сопоставления внутренней речи с устной обра- тимся к прямому исследованию структурных особенностей внутрен- ней речи, мы сумеем проследить шаг за шагом нарастание предика- тивности. В самом начале эгоцентрическая речь в структурном отно- шении еще совершенно сливается с социальной речью. Но по мере своего развития и функционального выделения в качестве самостоя- тельной и автономной фермы речи она обнаруживает все более и более тенденцию к сокращению, к ослаблению синтаксической рас- члененности, к сгущению. К моменту своего замирания и переходу во внутреннюю речь она уже производит впечатление отрывочной речи, так как она уже почти целиком подчинена чисто предикативному син- таксису. Наблюдение во время экспериментов показывает всякий раз, каким образем и из какого источника возникает этот новый син- таксис внутренней речи. Ребенок говорит по поводу того, чем он занят в эту минуту, по поводу того, что он сейчас делает, по поводу того, что находится у него перед глазами. Поэтому он все больше и болыше опускает, сокращает, сгущает подлежащее и относящиеся к нему слова. И все больше редуцирует свою речь до одного сказуе- мого. Замечательная закономерность, которую мы могли установить в результате этих онытов, состоит в следующем: чем больше эгоцентри- ческая речь выражена, как таковая, в своем функциональном зна- чении, тем ярче проступают особенности ее синтаксиса в смысле упро- щенности его и предикативности. Если сравнить в наших. опытах эгоцентрическую речь ребенка в тех случаях, когда она выступала в спе- цифической роли внутренней речи как средство осмышления при помехах и затруднениях, вызываемых экспериментально, с теми случаями, Когда она проявлялась вне этой функции, можно с не- сомненностью установить: чем сильнее выражена специфическая ин- теллектуальная функция внутренней речи, как таковой, тем отчет- ливее выступают и особенности ее синтаксического строя. # Но эта предикативность внутренней речи еще не исчерпывает со- бой всего того комплекса явлений, который находит свое внешнее суммарное выражение в сокращенности внутренней речи по сравнению с устной. Когда мы пытаемся проанализировать это сложное явление, мы узнаем, что за ним скрывается целый ряд структурных особен- ностей внутренней речи, из которых мы остановимся только на глав- нейших. В первую очередь здесь следует назвать редуцирование фонетических моментов речи, с.которыми мы столкнулись уже и в некоторых случаях сокращенности устной речи. Объяснение Кити и Левина, длинный разговор, который велся посредством начальных букв слов, и угадывание целых фраз уже позволили нам заключить, что при одинаковой направленности сознания роль речевых раздра- жений сводится до минимума (начальные буквы), а понимание происходит безошибочно. Но это сведение к минимуму роли речевых раздражений опять-таки доводится до предела и наблюдается почти в абсолютной форме во внутренней речи, ибо одинаковая направлен- ность сознания здесь достигает своей полноты. В сущности во внутрен- ней речи всегда существует та ситуация, которая в устной речи явля-, ется редкостным и удивительным исключением. Во внутренней речи мы всегда находимся в ситуации разговора Кити и Левина. Поэтому во внутренней речи мы всегда играем в секретер, как назвал старый князь этот разговор, весь построенный на’отгадывании сложных фраз по начальным буквам. Удивительную аналогию этому разговору мы находим в исследованиях внутренней речи Леметра. Один из иссле- дованных Леметром подростков двенадцати лет мыслит фразу: «1.ез тотщаспез 4е [а $и153е зопё БеПез» в виде ряда букв: 1, ша! $$, за которым стоит смутное очертание линии горы (41, с. 5). Здесь мы видим в самом начале образования внутренней речи совершенно аналогичный способ сокращения речи, сведения фонетической сто- роны слова до начальных букв, как это имело место в разговоре Кити и Левина. Во внутренней речи нам никогда нет надобности произносить слова до конца. Мы понимаем уже по самому наме- рению, какое слово мы должны произнести. Сопоставлением этих двух примеров мы не хотим сказать, что во внутренней речи слова всегда заменяются начальными буквами и речь развертывается с по- мощью того механизма, который оказался одинаковым в обоих влу- чах. Мы имеем в виду нечто гораздо более общее. Мы хотим сказать только то, что, подобно тому как в устной речи роль речевых раз- дражений сводится до минимума при общей направленности созна- ния, как это имело место в разговоре Кити и Левина, —подобно этому во внутренней речи редуцирование фонетической стороны речи имеет место, как общее правило, постоянно и всегда. Внутренняя речь есть в точном смысле речь почти без слов. Именно в силу этого и кажется нам глубоко знаменательным совпадение наших примеров; то, что в известных редких случаях и устная речь, и внутренняя речь редуцируют слова до одних начальных букв, то, что там и здесь оказывается иногда возможным соверщенно одинаковый механизм, еще более убеждает нас во внутренней родственности со- поставляемых нами явлений устной и внутренней речи.
Далее, за суммарной сокращенностью внутренней речи сравни- тельно с устной раскрывается еще один феномен, имеющий также центральное значение для понимания психологической природы всего этого явления в Целом. Мы назвали до сих пор предикативность и редуцирование фазической стороны речи, как два источника, от- куда проистекает сокращенность внутренней речи. Но уже оба эти феномена указывают на то, что во внутренней речи мы вообще встре- чаемся с совершенно иным, чем в устной, отношением семантической и фазической сторон речи. Фазическая сторона речи, ее синтаксис и ее фонетика сводятся до минимума, максимально упрощаются и сгу* щаются. На первый план выступает значение слова. Внутренняя речь оперирует преимущественно семантикой, но не фонетикой речи. Эта относительная независимость значения слова от его звуковой стороны проступает во внутренней речи чрезвычайно выпукло. Но для выяснения этого мы должны рассмотреть ближе третий источ- ник интересующей нас сокращенности, которая, как уже сказано, является суммарным выражением многих, связанных друг с другом, но самостоятельных и несливающихся непосредственно феноменов. Этот третий источник мы находим в совершенно своеобразном семан- тическом строе внутренней речи. Как показывает исследование, син- таксис значений и весь строй смысловой стороны речи не менее свое- образен, чем синтаксис слов и ее звуковой строй. В чем же заключа- ются основные особенности семантики внутренней речи?
Мы могли в наших исследованиях установить три таких основных особенности, внутренне связанных между собой и образующих свое- образие смысловой стороны внутренней речи. Первая и основная из них заключается в преобладании смысла слова над его значением во внутренней речи. Полан оказал большую услугу психологическому анализу речи тем, что ввел различение между смыслом слова и его значением. Смысл слова, как показал Полан, представляет собой с0- вокупность всех психологических фактов, возникающих в нашем со- знании благодаря слову. Смысл слова таким образом оказывается всегда динамическим, текучим, сложным образованием, которое имеет несколько зон различной устойчивости. Значение есть только одна из зон того смысла, который приобретает слово в контексте какой-либо речи, и притом зона, наиболее устойчивая, унифициро- ванная и точная. Как известно, слово в различном контексте легко изменяет свой смысл. Значение, напротив, есть тот неподвижный и неизменный пункт, который остается устойчивым при всех измене- ниях смысла слова в различном контексте.. Это изменение смысла слова мы могли установить как основной факт при семантическом анализе речи. Реальное значение слова неконстантно. В-одной опера- ции слово выступает с одним значением, в другой оно приобретает другое значение. Эта динамичность значения и приводит нас к проб- леме Полана, к вопросу о соотношении значения и смысла. Слово, взятое в отдельности в лексиконе, имеет только одно значение. Но это значение есть не более как потенция, реализующаяся в живой речи, в которой это значение является только камнем в здании смысла.
Мы поясним это различие между значением и смыслом слова на примере заключительного слова крыловской басни «Стрекоза и му- равей». Слово «попляши», которым заканчивается эта басня, имеет совершенно определенное постоянное значение, одинаковое для лю- бого контекста, в котором оно встречается. Но в контексте басни оно приобретает гораздо более широкий интеллектуальный и аффектив- ный смысл. Оно уже означает в этом контексте одновременно: весе- лись и погибни. Вот это обогащение слова смыслом, который оно 1 1 СОННИК мари ОИ ИО м А Кеть ` вбирает в себя из всего того контекста, и составляет основной закон динамики значений. Слово вбирает в себя, впитывает из всего кон- текста, в который оно вплетено, интеллектуальные и аффективные содержания и начинает значить больше и меньше, чем содержится в его значении, когда мы его рассматриваем изолированно и вне кон- текста: больше— потому, что круг его значений расширяется, при- обретая еще целый ряд зон, наполненных новым содержанием; меньше—потому, что абстрактное значение слова ограничивается и сужается тем, что слово означает только в данном контексте. Смысл слова, говорит Полан, есть явление сложное, подвижное, постоянно изменяющееся в известной’ мере сообразно отдельным сознаниям и для одного и того же сознания в соответствии © обстоятельствами, В этом отношении смысл слова является неисчерпаемым. Слово при- обретает свой смысл только во фразе, но сама фраза приобретает смысл только в контексте абзаца, абзац-—в контексте книги, книга— в тексте всего творчества автора. Действительный смысл каждого слова определяется в конечном счете всем богатством существующих в сознании моментов, относящихся к тому, что выражено данным словом. «Смысл земли, —говорит Полан,—это солнечная система, кото- рая дополняет представление Ъ земле; смысл солнечной’ системыы-— это млечный путь, а смысл млечного пути...это значит, что мы никогда не знаем полного смысла чего-либо и следовательно полного смысла какого-либо слова. Слово есть неисчерпаемый источник новых проблем. Смысл слова никогда не является полным. В конечном счете он упирается в понимание мира и во внутреннее строение личности в целом.
Но главная заслуга Полана заключается в том, что он подверг анализу отношение смысла и слова и сумел показать, что между смыс- лом и словом существуют гораздо более независимые отношения, чем между значением и словом. Слова могут диссоциироваться с выражен- ным в них смыслом. Давно известно, что слова могут менять свой смысл. Сравнительно недавно было замечено, что следует изучить так же, как смыслы меняют слова или, вернее сказать, как понятия меняют свои имена. Полан приводит много примеров того, как слова остаются тогда, когда смысл испаряется. Он подвергает анализу сте- реотипные обиходные фразы (например: «как вы поживаете»), ложь и другие проявления независимости слов от смысла. Смысл так же может быть отделен от выражающего его слова, как легко может быть фиксирован в каком-либо другом слове. Подобно тому, говорит он, как смысл слова связан со всем словом в целом, но не с каждым из его звуков, так точно смысл фразы связан со всей фразой в целом, но не с составляющими ее словами в отдельности. Поэтому случается так, что одно слово занимает место другого. Смысл отделяется от слова и таким образом сохраняется. Но если слово может существо- вать без смысла, смысл в, одинаковой мере может существовать без слов.
} Мы снова воспользуемся анализом Полана,”для того чтобы обна- ружить в устной ‘речи явление, родственное тому, которое мы могли установить экспериментально во внутренней речи. В устной речи, как правило, мы идем от наиболее устойчивого и постоянного эле мента смысла, от его наиболее константной зоны, т. е. от значения слова к его более текучим зонам, к его смыслу в целом. Во внутренней речи, напротив, то преобладание смысла над значением, которое мы наблюдаем в устной речи в отдельных случаях как более или менее слабо выраженную тенденцию, доведено до своего математического предела и представлено в абсолютной форме. Здесь превалирование смысла над значением, фразы над словом, всего контекста над фра- зой является не исключением, но постоянным правилом.
Из этого обстоятельства вытекают две другие особенности семан- тики внутренней речи. Обе они касаются процесса объединения слов, их сочетания и слияния. Из них первая может быть сближена с аг- глютинацией, которая наблюдается в некоторых языках как основной феномен, а в других—как более или менее редко встречаемый спо- соб объединения` слов. В немецком языке например часто имеет место образование единого существительного из целой фразы или из не- скольких отдельных слов, которые выступают в этом случае в функ- циональном значении единого слова. В других языках это слипание слов наблюдается как постоянно действующий механизм. Эти слож- ные слова, говорит Вундт, суть не случайные агрегаты слов, но обра- зуются по определенному закону. Все эти языки соединяют большое число слов, означающих простые понятия, в одно слово, которым не только выражают весьма сложные понятия, но обозначают и все част- ные представления, содержащиеся в понятии. В этой механической связи или агглютинации элементов языка наибольщий акцент всегда придается главному корню или главному понятию, в чем и состоит главная причина легкой понятности языка. Так например в делавар- ском языке есть сложное слово, образовавшееся из слов «доставать», «лодка» и «нас» и буквально означающее: достать на лодке нас; переплыть к нам на лодке. Это слово, обычно употребляемое как вызов неприятелю переплыть реку, спрягается по всем многочисленным наклонениям и временам делаварских глаголов. Замечательным В этом являются два момента: во-первых, то, что входящие в состав сложного слова отдельные слова часто претерпевают сокращения с звуковой стороны, так что из них в сложное слово входит часть слова; во-вторых, то, что возникающее таким образом сложное слово, вы- ражающее весьма сложное почятие, выступает с функциональной и структурной стороны как единое слово, а не как объединение само- стоятельных слов. В американских языках, говорит Вундт, сложное слово рассматривается совершенно так же, как и простое, и точно так же склоняется и спрягается.
Нечто аналогичное наблюдали мы и в эгоцентрической речи ре- бенка. По мере приближения этой формы речи к внутренней речи, агглютинация, как способ образования единых сложных слов для выражения сложных понятий, выступала все чаще и чаще, все отчет- ливее и отчетливее. Ребенок в своих эгоцентрических высказы- ваниях все чаще обнаруживает параллельно падению коэфициента эгоцентрической речи эту тенденцию к асинтаксическому слипа- нию слов.
Третья и последняя из особенностей семантики внутренней речи снова может быть легче всего уяснена путем сопоставления с анало- гичным явлением в устной речи. Сущность ее заключается в том, что смыслы слов, более динамические и широкие, чем их значения, обна- руживают иные законы объединения и слияния друг с другом, чем те, которые могут наблюдаться при объединении и слиянии словесных значений. Мы назвали тот своеобразный способ объединения слов, который мы наблюдали в эгоцентрической речи, влиянием смысла, по- нимая это слово одновременно в его первоначальном буквальном зна- чении (вливание) и в его переносном, ставшем сейчас общепринятым, значении. Смыслы как бы вливаются друг в друга и как бы влияют друг на друга, так что предшествующие как бы содержатся в после- дующем или его модифицируют. Что касается внешней речи, то мы наблюдаем аналогичные явления особенно часто в художественной речи. Слово, проходя сквбзь какое-либо художественное произведе- ние, вбирает в себя все многообразие заключенных в нем смысловых единиц и становится по своему смыслу как бы эквивалентным всему произведению в Целом. Это особенно легко пояснить на примере - названий художественных произведений. В художественной литера- туре название стоит в ином отношекии к произведению, чем например в живописи или музыке. Оно в гораздо большей степени выражает и увенчивает все смысловое содержание произведения, чем, скажем, название какой-либо картины. Такие слова, как Дон-Кихот и Гамлег, Евгений Онегин и Анна Каренина, выражают этот закон влияния смысла в наиболее чистом виде, Здесь в одном слове реально содер- жится смысловое содержание целого произведения. Особенно ясным примером закона влияния смыслов является название гоголевской поэмы «Мертвые души». Первоначальное значение этого слова озна- чает умерших крепостных, которые не исключены еще из ревизских списков и потому могут подлежать купле-продаже, как и живые крестьяне. Это-—умершие, но числящиеся еще живыми крепостные.
‚В этом смысле и употребляется это слово на всем протяжениии поэмы, которая вся построена на скупке мертвых душ. Но, проходя красной нитью через всю ткань поэмы, эти два слова вбирают в себя совершенно новый, неизмеримо более богатый смысл, впитывают в себя, как губка морскую влагу, глубочайшие смысловые обобщения отдельных глав поэмы, образов и оказываются вполне насыщенными смыслом только К самому концу поэмы. Но теперь эти слова озна- чают уже нечто соверщенно иное, по сравнению с их первоначаль- ным значением. Мертвые души, это—не умершие и числящиеся живы- ми крепостные, но все герои поэмы, которые живут, но духовно мертвы.
Нечто аналогичное наблюдаем мы—снова в доведенном до пре- дела виде—во внутренней речи. Здесь слово как бы вбирает в себя смысл предыдущих и последующих слов, расширяя почти безгра- нично рамки своего значения. Во внутренней речи слово является гораздо более нагруженным смыслом, чем во внешней. Оно, как и название гоголевской поэмы, является концентрированным сгустком смысла. Для перевода этого значения на язык внешней речи пришлось бы развернуть в целую панораму слов влитые в одно слово смыслы. Точно так же для полного раскрытия смысла названия гоголевской поэмы потребовалось бы развернуть ее до полного текста «Мертвых душ». Но подобно тому как весь многообразный смысл этой поэмы может быть заключен в тесные рамки двух слов, так точно огромное смысловое содержание может быть во внутренней речи влито в сосуд единого слова.
Все эти особенности смысловой стороны внутренней речи приводят < тому, что всеми наблюдателями отмечалось как непонятность эго- центрической или внутренней речи. Понять эгоцентрическое выска- зывание ребенка невозможно, если не знать, к чему относится со- ставляющее его сказуемое, если не видеть того, что делает ребенок и что находится у него перед глазами. Уотсон говорит о внутренней речи, что если бы удалось ее записать на пластинке фонографа, она осталась бы для нас совершенно непонятной. Эта непонятность внут- ренней речи, как и ее сокращенность, является фактом, отмечаемым всеми исследователями, но сще ни разу не подвергавшимея анализу. Между тем анализ показывает, что нелонятность внутренней речи, как и ее сокращенность, является производным очень многих фак- торов, является суммарным выражением самых различных феноменов. Уже все, отмеченное выше, как своеобразный синтаксис внутренней речи, редуцирование ее фонетической стороны, ее особый семантиче- ский строй, в достаточной мере объясняет и раскрывает психологиче- скую природу этой непонятности. Но мы хотели бы остановиться еще на двух моментах, которые более или менее непосредственно обуслов- ливают эту непонятность и скрываются за ней. Из них первый пред- ставляется как бы интегральным следствием всех перечисленных выше момептов и непосредственно вытекает из функционального свое- образия внутренней речи. По самой своей функции эта речь не пред- назначена для сообщения, это речь для себя, речь, протекающая совершенно в иных внутренних условиях, чем внешняя, и выполняющая совершенно иные функции. Поэтому следовало бы удивляться нетому, что эта речь является непонятной, а тому, что можно ожидать понят- ности внутренней речи. Второй из моментов, обусловливающих непонятность внутренней речи, связан со своеобразием ее смысло- вого строения. Чтобы уяснить нашу мысль, мы. снова обратимся к сопоставлению найденного нами феномена внутренней речи с род- ственным ему явлением во внешней речи. Толстой в «Детстве, от- рочестве и юности» и в других местах рассказывает о том, как между живущими одной жизнью людьми легко возникают условные зна- чения слов, особый диалект, особый жаргон, понятный только участ- вовавшим в его возникновении людям. Был такой свой диалект у братьев Иртеньевых. Есть такой диалект у детей улицы. При изве- стных условиях слова изменяют свой обычный смысл и значение и приобретают специфическое значение, придаваемое им определенными условиями их возникновения. Но совершенно понятно, что в усло- виях внутренней речи также необходимо должен возникнуть такой внутренний диалект. Каждое слово во внутреннем употреблении приобретает постепенно иные оттенки, иные смысловые нюансы, ко- НН: ва 3. 2?
торые, постепенно слагаясь и суммируясь, превращаются в ковое значение слова. Опыты показывают, что словесные значения во внут- ренней речи являются всегда идиомами, непереводимыми на язык внешней речи. Это— всегда индивидуальные значения, понятные только в плане внутренней речи, которая также полна «идиотизмов», как и эллизий и пропусков. В сущности вливание многообразноге смыслового содержания в единое слово представляет собой всякий раз образование индивидуального, непереводимого значения, т. е, идиома. Здесь происходит то, что представлено в приведенном нами выше классическом примере из Достоевского. То, что про- изошло в разговоре шести пьяных мастеровых и что является исклю- чением для внешней речи, является правилом для внутренней. Во внутренней речи мы всегда можем выразить все мысли, ощущения и даже целые глубокие рассуждения одним лишь названием. И, ра- зумеется, при этом значение этого единого названия для сложных мыслей, ощущений и рассуждений окажется непереводимым на язык внешней речи, окажется несоизмеримым с обычным значением того же самого слова. Благодаря этому идиоматическому характеру всей семантики внутренней речи она естественно оказывается непонятной и трудно переводимой на наш обычный язык.
На этом мы можем закончить обзор особенностей внутренней речи, который мы могли наблюдать в наших экспериментах. Мы должны сказать только, что все эти особенности мы могли первоначально констатировать при экспериментальном исследовании `эгоцентри- ческой речи, но для истолкования этих фактов мы прибегли к сопо- ставлению их с аналогичными и родственными им фактами в области внешней речи. Это было важно нам не только как путь обобщения найденных нами фактов и следовательно правильного их истолкова- ния, не только как средство уяснить на примерах устной речи слож- ные и тонкие особенности внутренней речи, но главным образом потому, что это сопоставление показало, что уже во внешней речи заключены возможности образования этих особенностей, и тем самым подтвердило нашу гипотезу о генезисе внутренней речи из эгоцентрической и внешней речи. Важно то, что все эти особенности могут при известных обстоятельствах возникнуть во внешней речи, важно, что это возможно вообще, что тенденции к предикативности, к редуцированию фазической стороны речи, к превалированию смысла над значением слова, к агглютинации семантических единиц, к влиянию смыслов, к идиоматичности речи, могут наблюдаться и во внешней речи, что следовательно природа и законы слова это допу- скают, делают это возможным. Это, повторяем, является в наших глазах лучшим подтверждением нашей гипотезы о происхождении внутренней речи путем диференциации эгоцентрической и социальной речи ребенка.
Все отмеченные нами особенности внутренней речи едва ли могут оставить сомнение в правильности основного, наперед выдвинутого нами тезиса о том, что внутренняя речь представляет собой совершен- но особую, самостоятельную, автономную и самобытную функцию речи. Перед нами, действительно, речь, которая целиком и полностью отличается от внешней речи. Мы поэтому вправе ее рассматривать как особый внутренний план речевого мышления, опосредствующий динамическое отношение между мыслью и словом. После всего ска- занного о природе внутренней речи, об ее структуре и функции не оста- ется никаких сомнений в том, что переход от внутренней речи к внеш- ней представляет собой не прямой перевод с одного языка на другой, не простое присоединение звуковой стороны к молчаливой речи, не простую вокализацию внутренней речи, а переструктурирование речи, превращение совершенно самобытного и своеобразного син- таксиса, смыслового и звукового строя внутренней речи в другие структурные формы, присущие внешней речи. Точно так же, как внутренняя речь не есть речь минус звук, внешняя речь не есть внутренняя речь плюс звук. Переход от внутренней к внешней речи есть сложная динамическая трансформация—превращение предика- тивной и идиоматической речи в синтаксически расчлененную и по- нятную для других речь.
Мы можем теперь вернуться к тому определению внутренней речи и ее противопоставлению внешней, которые мы предпослали всему нашему анализу. Мы говорили тогда, что внутренняя речь есть со- вершенно особая функция, что в известном смысле она противополож- на внешней. Мы не соглашались с теми, кто рассматривает внутрен- нюю речь как то, чтоб предшествует внешней, как ее внутреннюю сто- рону. Если внешняя речь есть процесс превращения мысли в слова, материализация и объективация мысли, то здесь мы наблюдаем обрат- ный по направлению процесс, процесс, как бы идущий извне внутрь, процесс испарения речи в мысль. Но речь вовсе не исчезает и в своей внутренней форме. Сознание не испаряется вовсе и не растворяется в чистом духе. Внутренняя речь есть все же речь, т. е. мысль, связан- ная со словом. Но если мысль воплощается в слове во внешней речи, т слова умирает во внутренней речи, рождая мысль. Внутренняя речь есть в значительной мере мышление чистыми значениями, но, как говорит поэт, мы «в небе скоро устаем». Внутренняя речь оказы- вается динамическим, неустойчивым, текучим моментом, мелькающим между более оформленными и стойкими крайними полюсами изу- чаемого нами речевого мышления: между словом и мыслью. Поэтому истинное ее значение и место могут быть выяснены только тогда, когда мы сделаем еще один шаг по направлению внутрь в нашем анализе и сумеем составить себе хотя бы самое общее представление о следующем и твердом плане речевого мышления.
Этот новый план речевого мышления есть сама мысль. Первой задачей нашего анализа является выделение этого плана, вычлене- ние его из того единства, в котором он всегда встречается. Мы уже говорили, что всякая мысль стремится соединить что-то с чем-то, имеет движение, сечение, развертывание, устанавливает отношение между чем-то и чем-то, одним словом, выполняет какую-то функцию, работу, решает какую-то задачу. Это течение и движение мысли не совпадают прямо и непосредственно с развертыванием речи. Единицы мысли и единицы речи не совпадают. Один и другой процессы обнару- живают единство, но не тождество. Они связаны друг с другом сложны- 31 мА видам К: Я # ; т Е + ы ми переходами, сложными превращениями, но не покрывают друг Ару- га, как наложенные друг на друга прямые линии. Легче всего убедить- ся в этом в тех случаях, когда работа мысли оканчивается неудачно, когда оказывается, что мысль не пошла в слова, как говорит Достоев- ский. Мы снова воспользуемся для ясности литературным примером, сценой из наблюдений одного героя Глеба Успенского. Сцена, где несчастный ходок, не находя слов для выражения огромной мысли, владеющей им, бессильно терзается и уходит молиться угоднику, чтобы бог дал понятие, оставляет невыразимо тягостное ощущение. И однако по существу то, что переживает этот бедный пришибленный ум, ничем не разнится от такой же муки слова в поэте или мыслителе. Он и говорит почти теми же словами: «1 бы тебе, друг ты мой, сказал вот как, эстолького вот не утаил бы, —да языка-то нет у нащего брата...вот что я скажу, будто как по мыслям и выходит, ас языка-то не слезает. То-то и горе наше дурацкое». По временам мрак сменяется мимолетными светлыми промежутками; мысль уясняется- для не- счастного и ему, как поэту, кажется, вот-вот «приемлет тайна лик знакомый». Он приступает к объяснению: «Ежели я, к примеру, пойду в землю, потому я из земли вышел, из земли. Ежели я пойду в землю, например, обратно, каким же, стало быть, родом можно с меня брать выкупные за землю?»
— А-а, радостно произнесли мы..
— Погоди, тут надо еще бы слово...Видите ли, господа, как надо-то...