рованную от социальной речи функцию, но снова не до конца, так как она может функцио@ировать только в ситуации, делающей социаль- ную речь возможной. Таким образом с субъективной и объективной стороны эта речь представляет собой смешанную, переходную форму от речи для других к речи для себя, причем —и в этом заключается основная закономерность в развитии внутренней речи—речь для себя, внутренняя речь становится внутренней больше по своей функции и по своей структуре, т. е. по своей психологической природе, чем по внешним формам своего проявления.
Мы таким образом приходим к подтверждению выдвинутого нами выше положения, гласящего, что исследование эгоцентрической речи и проявляющихся в ней динамических тенденций к нарастанию одних и ослаблению других ее особенностей, характеризующих ее функцио- нальную и структурную природу, есть ключ к ‘изучению психологи- ческой природы внутренней речи. Мы можем теперь перейти к изло- жению основных результатов наших исследований и к сжатой харак- теристике третьзго из намеченных нами планов движения от мысли к слову —плана внутренней речи.
Изучение психологической природы внутренней речи с помощью того метода, который мы пытались обоснёвать экспериментально, привело нас к убеждению в том, что внутреннюю речь следует рас- сматривать не как речь минус звук, а как совершенно особую и свое- образную по своему строению и способу функционирования речевую функцию, которая именно в силу того, что она организована совер- шенно иначе, чем внешняя речь, находится с этой последней в нераз- рывном динамическом единстве переходов из одного плана в другой. Первой и главнейшей особенностью внутренней речи является ее совершенно особый синтаксис. Изучая синтаксис внутренней речи в эгоцентрической речи ребенка, мы подметили одну существенную особенность, которая обнаруживает несомненную динамическую тен- денцию нарастания по мере развития эгоцентрической речи. Эта особенность заключается в кажущейся отрывочности, фрагментар- ности, сокращенности внутренней речи по сравнению с внешней.
В сущности говоря, это наблюдение не является новым. Все, кто внимательно изучал внутреннюю речь даже с бихевиористической точки зрения, как Уотсон, останавливались на этой особенности как на центральной, характерной черте, присущей внутренней речи. Только авторы, сводящие внутреннюю речь к воспроизведению в образах памяти внешней речи, рассматривали внутреннюю речь как зеркальное отражение внешней. Но дальше описательного и конста- тирующего изучения этой особенности никто, сколько мы знаем, не‘ пошел. Болыше того, даже описательный анализ этого основного феномена внутренней речи никем небыл предпринят, так что целый ряд феноменов, подлежащих внутреннему расчленению, оказался смешанным в одну кучу, в один запутанный клубок, благодаря тому, что во внешнем своем проявлении все эти различные феномены нахо- дят свое выражение в отрывочности и фрагментарности внутренней речи. Мы попытались, идя генетическим путем, во-первых, расчленить запутанный клубок отдельных явлений, характеризующих природу внутренней речи, и, во-вторых, дать ему причины и объяснения. Основываясь на явлениях короткого замыкания, наблюдающегося при приобретении навыков, Уотсон* полагает, что то же самое проис- ходит несомненно и при беззвучном говоре или мышлении. Даже если бы мы могли развернуть все скрытые процессы и записать их на чувствительной пластинке или на цилиндре фонографа, все же в них имелось бы так много сокращений, коротких замыканий и экономии, что они были бы неузнаваемы, если только не проследить их образо- вания от исходной точки, где они совершенны и социальны по харак- теру, до их конечной стадии, где они будут служить для индивидуаль- ных, но не для совиальных приспособлений. Внутренняя речь таким образом, даже если мы могли бы записать ее на фонографе, оказалась бы сокращенной, отрывочной, бессвязной, неузнаваемой и непонят- ной по сравнению с внешней речью.
Совершенно аналогичное явление наблюдается в эгоцентрической речи ребенкастой только разницей, что оно растет у нас на глазах, переходя от возраста к возрасту, и таким образом по мере прибли- жения згоцентрической речи к внутренней на пороге школьного воз- раста достигает своего максимума. Изучение динамики его нарастания не оставляет никаких сомнений в том, что если продолжить эту кри- вую дальше, она в пределе должна привести нас к совершенной не- понятности, отрывочности и сокращенности внутренней речи, Но вся выгода изучения эгоцентрической речи в том и заключается, что мы можем проследить шаг за шагом, как возникают эти особенности внутренней речи от первой до последней ступени. Эгоцентрическая речь также оказывается, как заметил уже Пиаже, непонятной, если не знать той ситуации, в которой она возникает, отрывочной и сокра- щенной по сравнению с внешней речью.
Постепенное прослеживание нарастания этих особенностей эго- центрической речи позволяет расчленить и объясвить эти ее загадоч- ные свойства. Генетическое исследование показывает прямо и не- посредственно, как и из чего возникает эта сокращенность, на которой мы остановимся как на первом и самостоятельном феномене. В виде общего закона мы могли бы сказать, что эгонентрическая речь по мере своего развития обнаруживает не простую тенденцию к сокращению и опусканию слов, не простой переход к телеграфному стилю, но совершенно своеобразную тенденцию к сокращению фразы и предло- жения в направлении сохранения сказуемого и относящихся к нему частей предложения за счет олускания подлежащего и относящихся к нему слов. Эта тенденция к предикативности синтаксиса внутренней речи проявляется во всех наших опытах со строгой и почти не знаю- щей исключений правильностью и закономерностью, так что в преде- ле мы, пользуясь методом интерполяции, должны предположить чистую и абсолютную предикативность как основную синтаксиче- скую форму внутренней речи.
Чтобы уяснить себе эту особенность, первичную из всех, необхо- димо сравнить ее с аналогичной картиной, возникающей в опреде- ленных ситуациях во внешней речи. Чистая предикативность возни- кает во внеиней речи в двух основных случаях, как показывают наши наблюдения: или в ситуации ответа, или в такой ситуации, где под- лежащее высказываемого суждения наперед известно собеседникам. На вопрос, хотите ли вы стакан чаю, никто не станет отвечать раз- вернутой фразой: «Нет, я не хочу стакана чаю». Ответ будет чисто предикативным: «Нет». Он будет заключать в себе только одно сказуемое. Очевидно, что такое чисто предикативное предложение возможно только потому, что его подлежащее—то, о чем говорится в этом предложении,— подразумевается собеседниками. Так же точно на вопрос: «Прочитал `ли ваш брат эту книгу?», никогда не последует ответ: «Да, мой брат прочитал эту книгу», а чисто предикативный ответ: «Да» или «Прочитал».
Совершенно аналогичное положение создается и во втором слу- чае—в ситуации, где подлежащее высказываемого суждения наперед известно собеседникам. Представим, что несколько человек ожидает на трамвайной остановке трамвая «Б» для того, чтобы поехать в опре- деленном направлении. Никогда кто-либо из этих людей, заметив приближающийся трамвай, не скажет в развернутом виде: «Трамвай «Б», которого мы ожидаем, для того чтобы поехать туда-то, идет», но всегда высказывание будет сокращено до одного сказуемого. «Идет» или «Б». Очевидно, что в этом случае чисто предикативное предложе- ние возникло в живой речи только потому, что подлежащее и относя- щиеся к нему слова были непосредственно известны из ситуации, в которой находились собеседники. Часто подобные предикативные су- ждения дают повод для комических недоразумений и всяческого ро- да кви-про-кво, вследствие того, что слушатель относит высказанное сказуемое не к тому подлежащему, которое имелось в виду говорящим, а к другому, содержащемуся в его мысли. В обоих этих случаях чи- стая предикативность возникает тогда, когда подлежащее высказы- ваемого суждения содержится в мыслях собеседника. Если их мысли совпадают и-оба имеют в виду одно и то же, тогда понимание осуще- ствляется сполна при помощи одних только сказуемых. Если в их мыслях это сказуемое относится к разным подлежащим, возникает неизбежное непонимание, | Яркие примеры таких сокращений внешней речи и сведения ее к одним предикатам мы находим в романах Толстого, не раз возвра- щавшегося к психологии понимания. «Никто не расслышал того, что он (умирающий Николай Левин) сказал, одна Кити поняла. Она понимала потому, что не переставая следила мыслью за тем, что ему нужно было». Мы могли бы сказать, что в ее мыслях, следивших за мыслью умирающего, было то подлежащее, к которому относилось никем не понятое его слово. Но пожалуй самым замечательным при- мером является объяснение Кити и Левина посредством начальных букв слова. «Я давно хотел спросить у вас одну вещь». —«Пожа- луйста, спросите.»—«Вот», сказал он, и написал начальные буквы: К, В, М, 0: Э, Н, М, Б, 3, Л, Э, Н, И, Т. Буквы эти значили: «Когда вы мне ответили: этого не может быть, значило ли это никогда или тогда». Не было никакой вероятности, чтобы она могла понять эту сложную фразу. «Я поняла», —сказала она,—-покраснев. «Какое это слово?»›—-сказал он, указывая на «Н», которым означалось слово ни- когда. «Это слово значит «никогда», —сказала она, —но это неправда». Он быстро стер написанное, подал ей мел и встал. Она написала: «Т, Я, Н, М, И, О». Он вдруг просиял: он понял. Это значило: «Тогда я не могла иначе ответить». —Она написала начальные буквы: «Ч, В, М, З, И, П, Ч, Б». Это значило: «Чтобы вы могли забыть и простить, что было». Он схватил мел напряженными дрожащими пальцами и, сло- мав его, написал начальные буквы следующего: «Мне нечего забывать и.
и прощать. Я не переставал Любить вас».__«Я поняла», —Шопотом сказала она. Он сел и написал длинную фразу. Она все поняла, и не спрашивая его, так ли, взяла мел и тотчас же ответила. Он долго Не мог ПОНЯТЬ ТОГО, что она написала, И часто взглядывал в ее глаза. На него нашло затмение от счастья. Он никак не мог подставить те слова, какие она разумела; но в прелестных, сияющих счастьем гла- зах ее он понял все, что ему нужно было знать. И он написал три буквы. Но он еще не кончил писать, а эна уже читала за его рукой и сама докончила и написала ответ: да. В разговоре их все было ска- зано; было сказано, что она любит его и что скажет отцу и матери, что завтра он приедет утром». («Анна Каренина», ч. 4, гл. ХПИ}. Этот пример имеет совершенно исключительное психологическое значение потому, что он, как и весь эпизод объяснения в любви Ле- вина и Кити, заимствован Толстым из своей биографии. Именно таким образом он сам объяснился в любви С. А. Берс, своей будущей жене. Пример этот, как и предыдущий, имеет ближайшее отношение к ин- тересующему нас явлению, центральному для всей внутренней речи: проблеме ее сокращенности. При одинаковости мыслей собеседников, при одинаковой направленности их сознания, роль речевых раздра- жений сводится до минимума. Но между тем понимание происходит безошибочно. Толстой обращает внимание в другом произведении на то, что между людьми, живущими в очень большом психологическом контакте, такое понимание с помощью только сокращенной речи < полуслова является скорее правилом, чем исключением. «Левин уже привык теперь смело говорить свою мысль, не давая себе труда облекать ее в точные слова: он знал, что жена в такие любовные ми- нуты, как теперь, поймет, что он хочет сказать с намека, и она понимала его».
Изучение подобного рода сокращений в диалогической речи при- водит Якубинского к выводу, что понимание догадкой и соответст- венно этому высказывание намеком, при условии знания, в чем дело, известная общность апперципирующих масс у собеседников играет. огромную роль ири речевом обмене. Понимание речи требует знания, в чем дело. Поливанов говорит по этому поводу: «В сущности все, что мы говорим, нуждается в слушателе, понимающем, в чем дело. Если бы все, что мы желаем высказать, заключалось в формальных значениях употребляемых слов, нам нужно было бы употреблять для высказывания каждой отдельной мысли гораздо более слов, чем это делается в действительности. Мы говорим только необходимыми на- меками». Якубинский совершенно прав, что в случаях этих сокраще- ний речь идет о своеобразии синтаксического строя речи, об его объ- ективной простоте по сравнению с более дискурсивным говорением. Унрощенность синтаксиса, минимум синтаксической расчлененности, высказывание мысли в сгущенном виде, значительно меньшее коли- чество слов, все это—черты, характеризующие тендёнцию к предика- тивности, как она проявляется во внешней речи при определенных ситуациях. Полной противоположностью подобного рода понимания ири упрощенном синтаксисе являются те комические случаи непони- мания, которые мы упоминали выше и которые послужили образцом для известной пародии на разговор двух глухих, из которых каждый совершенно разобщен с другим в своих мыслях.
«Глухой глухого звал на суд судьи глухого. Глухой кричал: моя им сведена корова. Помилуй, возопил глухой ему в ответ: Сей пустошью владел еще покойный дед. Судья решил: пошто итти вам брат на брата. Ни тот и ни другой, а девка виновата».
Если сопоставить эти два крайних случая--объяснение Кити с Ле- виным и суд глухих, —мы найдем оба полюёа, между которыми вра- щается интересующий нас феномен сокращенности внешней речи. В случае наличия общего подлежащего в мыслях собеседников, пони- мание осуществляется сполна с помощью максимально сокращенной речи с крайне упрощенным синтаксисом; в противоположном случае понимание совершенно не достигается даже при развернутой речи. Так иногда не удается сговориться между собой не только двум глу- хим, но и просто двум людям, вкладывающим разное содержание в одно и ТО Же слово или стоящим на противоположных точках зрения. Как говорит Толстой, все люди, самобытно и уединенно думающие, туги к пониманию другой мысли и особенно пристрастны к своей. Нао- борот, у людей, находящихся в контакте, возможно то понимание с полуслова, которое Толстой называет лаконическим и ЯСНЫМ, ПОЧТИ без слов, сообщением самых сложных мыслей.
Изучив на этих примерах феномен сокращеннести во внешней речи, мы можем вернуться обогащенными к интересующему нас тому же феномену во внутренней речи. Здесь, как мы уже говорили, не- однократно этот феномен проявляется не только в исключительных ситуациях, но всегда, когда только имеет место функционирование внутренней речи. Значение этого феномена станет нам окончательно ясным, если мы обратимся к сравнению в этом отношении внешней речи с письменной речью—<с одной стороны, и с внутренней речью— с другой. Поливанов говорит, что если бы все, что мы желаем вы- сказать, заключалось в формальных значениях употребленных на- ми слов, нам нужно было бы употреблять для высказывания каждой отдельной мысли гораздо более слов, чем это делается в действитель- ности. Но именно этот случай имеет место в письменной речи. Там в гораздо большей мере, чем в устной, высказываемая мысль выража- ется в формальных значениях употребленных нами слов. Письмен- ная речь—речь в отсутствии собеседника. Поэтому она оказывается максимально развернутой речью, в ней синтаксическая расчленен- ность достигает своего максимума. В ней благодаря разделенности собеседников редко становится возможным понимание с полуслова и предикативные суждения. Собеседники при письменной речи нахо- дятся в разных ситуациях, что исключает возможность наличия в их мыслях общего подлежащего. Поэтому письменная речь представ- ляет в этом отношении по сравнению с устной максимально развернутую и сложную по синтаксису форму речи, в которой нам нужно употреблять для высказывания каждой отдельной мысли гораздо более слов, чем это делается в устной. Как говорит Томпсон, в письменном изложении употребляются обыкновенно слова, выражения и конструкции, которые казались бы неестественными в устной речи. Грибоедовское: ‹и говорит, как пишет», —имеет в виду этот комизм перенесения многословного и синтаксически сложно построенного и расчлененного языка письменной речи в устную.
В последнее время в языкознании выдвинулась на одно из первых мест проблема функционального многообразия речи. Язык оказыва- ется, даже с точки зрения лингвиста, не единой формой речевой дея- тельности, а совокупностью многообразных речевых функций. Рас- смотрение языка с функциональной точки зрения, с точки зрения условий и цели речевого высказывания, стало в центре внимания ис- следователей. Уже Гумбольдт осознавал ясно функциональное много- образие речи, применительно к языку поэзии и прозы, которые в своем направлении и средствах отличны друг от друга и собственно никогда не могут слиться, потому что поэзия неразлучна с музыкой, а проза предоставлена исключительно языку. Проза, по Гумбольдту, отличается тем, что здесь язык пользуется в речи своими собствен- ными преимуществами, но подчиняя их законодательно господствую- щей здесь цели; посредством подчинения и сочетания предложений в прозе совершенно особым образом развивается соответствующая развитию мысли логическая эвритмия, в которой прозаическая речь настраивается своей собственной целью. В том и другом виде речи язык имеет свои особенности в выборе выражений, в употреблении грамматических форм и синтаксических способов совокупления слов в речь. Таким образом, мысль Гумбольдта заключается в том, что различные по своему функциональному назначению формы речи имеют каждая свою особую лексику, свою грамматику и свой синтак- сис. Это есть мысль величайшей важности. Хотя ни сам Гумбольдт, ни перенявший и развивший его мысль Потебня не оценили этого положения во всем его принципиальном значении и не пошли дальше различения поэзии и прозы, а внутри прозы—дальше различения образованного и обильного мыслями разговора и повседневной или условной болтовни, которая служит только сообщением о делах без возбуждения идей и ощущений, —тем не менее их мысль, основательно забытая лингвистами и воскрешаемая только в самое последнее время, имеет огромнейшее значение не только для лингвистики, но и для психологии языка. Как говорит Якубинский, самая постановка во- просов в такой плоскости чужда языкознанию, и сочинения по об- щему языковедению этого вопроса не касаются. Психология речи, так же как и лингвистика, идя своим самостоятельным путем, при- водит нас к той же задаче, различения функционального многообра- зия речи. В частности для психологии речи, так же как и для линг- вистики, первостепенное значение приобретают фундаментальное различение диалогической и монологической формы речи. Письмен- ная и внутренняя речь, с которыми мы сравниваем в данном слу- чае устную речь, являются монологическими формами речи. Устная же речь в большинстве случаев является диалогической.
Диалог всегда предполагает то знание собеседниками сути дела, которое, как мы видели, дозволяет целый ряд сокращений в устной речи и создает в определенных ситуациях чисто предикативные суж- дения. Диалог предполагает всегда зрительное восприятие собесед- ника, его мимики и жестов и акустическое восприятие всей интона- ционной стороны речи. То и другое, взятое вместе, допускает то пони- мание с полуслова, то общение с помощью намеков, примеры которого мы приводили выше. Только в устной речи возможен такой разговор который, по выражению Тарда, является лишь дополнением к бросае- мым друг на друга взглядам. Так как мы уже говорили выше отно- сительно тенденции устной речи к сокращению, мы остановимся только на акустической стороне речи и приведем классический пример из записей Достоевского, который показывает, насколько интонация облегчает тонко диференцированное понимание значе- ния слов.
Достоевский рассказывает о языке пьяных, который состоит про- <то-напросто из одного нелексиконного существительного. «Однажды в воскресение уже к ночи мне пришлось пройти шагов с пятнадцать ря- дом с толпой шестерых пьяных мастеровых, и я вдруг убедился, что можно выразить все мысли, ощущения и даже целые глубокие рас- суждения одним лишь названием этого существительного, до край- ности к тому же немногосложного. Вот один парень резко и энерги- чески произносит это существительное, чтобы выразить о чем-то, о чем раньше у них общая речь зашла, свое самое презрительное отрица- ние. Другой в ответ ему повторяет это же самое существительное, но совсем уже В другом тоне и смысле — именно в смысле полного сомнения в правильности отрицания первого парня. Третий вдруг приходит в негодование против первого парня, резко и азартно ввя- зывается в разговор и кричит ему то же самое существительное, но в смысле уже брани и ругательства. Тут ввязывается опять второй. парень в негодовании на третьего, на обидчика И останавливает его в таком смысле: «что дескать, что же ты так парень влетел. Мы рас- суждали спокойно, а ты откуда взялся— лезешь Фильку ругать». И вот всю эту мысль он проговорил тем же самым словом, одним заповедным словом, тем же крайне односложным названием одного предмета, разве что только поднял руку и взял третьего парня за плечо. Но вот вдруг четвертый паренек, самый молодой из всей партии, до- селе молчавший, должно быть вдруг отыскав разрешение первоначального затруднения, из-за которого вышел спор, в восторге, при- поднимая руку, кричит...Эврика, вы думаете? Нашел, нашел? Нет совсем не эврика и не нашел; он повторяет лишь то же самое неле- кеиконное существительное, одно только слово, всего одно слово, но Только © восторгом, с визгом упоения и, кажется, слишком уж силь- ным, потому что шестому, угрюмому и самому старшему парню, это не понравилось, и он мигом осаживаетмолокососный восторг паренька, обращаясь к нему и повторяя угрюмым и назидательным басом...да все то же самое, запрещенное при дамах существительное, что впрочем ясно и точно обозначало: «чего орешь, глотку дерешь». Итак не прого- воря ни единого другого слова, они повторили это одно только из- любленное ими словечко щесть раз кряду один за другим и поняли друг. друга вполне. Это—факт, которому я был свидетелем».
Здесь мы видим в классической форме еще один источник, из кото- рого берет начало тенденция к сокращенности устной речи. Первый источник мы нашли в взаимном понимании собеседников, условив- шихся наперед относительно подлежащего или темы всего разговора. В данном примере речь идет о другом. Можно, как говорит Достоев- ский, выразить все мысли, ощущения и даже целые глубокие размыш- ления одним словом. Это оказывается возможным тогда, когда ин- тонация передает внутренний психологический контекст говорящего, внутри которого только и может быть понят смысл данного слова. В разговоре, подслушанном Достоевским, этот контекст один раз заключается в самом презрительном отрицании, другой раз—в сомне- нии, третий—в негодовании и т. д. Очевидно, тогда, когда внутрен- нее содержание мысли может быть передано в интонации, речь мо- жет обнаружить самую резкую тенденцию к сокращению, и целый раз- говор может произойти с помощью одного только слова.
Совершенно понятно, что оба эти момента, которые облегчают сокращение устной речи, —знание подлежащего и непосредственная передача мысли через интонацию, —совершенно исключены письмен- ной речью. Именно поэтому в письменной речи мы вынуждены упот- реблять для выражения одной и той же мысли гораздо больше слов, чем в устной. Поэтому письменная речь есть самая многословная, точ- ная и развернутая форма речи. В ней приходится передавать словами то, что в устной речи передается с помощью интонации и непосредст- венного восприятия ситуации. Щерба отмечает, что для устной речи диалог является самой естественной формой. Он полагает, что моно- лог является в значительной степени искусственной языковой фор- мой и что подлинное свое бытие язык обнаруживает лишь в диалоге. Действительно, с психологической стороны диалогическая речь явля- ется первичной формой речи. Выражая ту же мысль, Якубинский говорит, что диалог, являясь несомненно явлением культуры, в то же время в большей мере явление природы, чем монолог. Для психоло- гического исследования является иесомненным фактом то, что монолог представляет собой высшую, более сложную форму речи, исторически позднее развившуюся, чем диалог. Но нас сейчас интересует сравне- ние этих двух форм только в одном отношении; в отношении тенден- ции к сокращению речи и редуцирования до чисто предикативных су- ждений.
Быстрота темпа устной речи не является моментом, благоприят- ствующим протеканию речзвой деятельности в порядке сложного воле- вого действия, т, е. с обдумыванием, борьбой мотивов, выбором и пр.; наоборот, быстрота темпа речи скорее предполагает протекание ее в порядке простого волевого действия и притом с привычными элемен- тами. Это последнее констатируется для диалога простым наблюде- нием; действительно, в отличие от монолога (и особенно письменного) диалогическое общение подразумевает высказывание сразу и даже как попало. Диалог—это речь, состоящая из.реплик, это— цепь реак- ций. Письменная речь, как мы видели выше, с самого начала связана с сознательностью и намеренностью. Поэтому диалог почти всегда заключает в себе возможность недосказывания, неполного высказывания, ненужности мобилизации всех тех слов, которые должны бы были быть мобилизованы для обнаружения такого же мыслимого комплекса в условиях монологической речи. В противоположность композиционной прсстоте диалога монолог представляет собой: определенную композиционную сложность, которая вводит речевые факты в светлое поле сознания, внимание гораздо легче на них сосредоточивается. Здесь речевые отношения становятся определителями, источниками переживаний, появляющихся в созна- нии по поводу них самих (т. е. речевых отношений).
Совершенно понятно, что письменная речь в этом случае пред- ставляет полярную противоположность устной. В письменной речи отсутствует наперед ясная для обоих собеседников ситуация и вся- кая возможность выразительной интонации, мимики и жеста. Следо- вательно здесь наперед исключена возможность всех сокращений, о которых мы говорили по поведу устной речи. Здесь понимание про- изводится за счет слов и их сочетаний. Письменная речь содействует протеканию речи в порядке сложной деятельности. Здесь речевая деятельность определяется как сложная. На этом же основано и пользование черновиком. Путь от начерна к набело и есть путь слож- ной деятельности, но даже при отсутствии фактического черновика момент обдумывания в письменной речи очень силен; мы очень часто скажем сначала про себя, а потом пишем, здесь налицо мысленный чер- новик. Этот мысленный черновик письменной речи и есть, как мы постарались показать в предыдущей главе, внутренняя речь. Роль внутреннего черновика эта речь играет не только при письме, но и в устной речи. Поэтому мы должны остановиться сейчас на сравнении устной и письменной речи с внутренней речью в отношении интере- сующей нас тенденции к сокращению.
Мы видели, что в устной речи тенденция к сокращению и к чи- стой предикативности суждений возникает в двух случаях: тогда, когда ситуация, о которой идет речь, ясна обоим собеседникам, и тогда, когда говорящий выражает психологический контекст выс- казываемого с помощью интонации. Оба эти случая совершенно ис- ключены в письменной речи. Поэтому письменная речь не обнаружи- вает тенденции к предикативности и является самой развернутой формой речи. Но как обстоит дело в этом отношении с внутренней речью? Мы потому так подробно остановились на этой тенденции к предикативности в устной речи, что анализ этих проявлений позво- ляет с полной ясностью выразить одно из самых темных, запутан- ных и сложных положений, к которому мы пришли в результате наших исследований внутренней речи, именно—-положения о преди- кативности внутренней речи, положения, которое имеет централь- ное значение для всех, связанных с этим вопросом, проблем. Если в устной речи тенденция к гредикативности возникает иногда (в из- вестных случаях довольно часто и закономерно), если в письменной речи она не возникает никогда, то во внутренней речи она возникает всегда. Предикативность является основной и единствениой формой внутренней речи, которая вся состоит с психологической точки зрения из одних сказуемых, и притом здесь мы встречаемся нес относительным сохранением сказуемого за счет сокращения подлежащего, а с абсолютной предикативностью. Для письменной речи состоять из развернутых подлежащих и сказуемых есть закон, но такой же закон для внутренней речи—всегда опускать подлежащие и состо- ять из одних сказуемых.
На чем же основана эта полная и абсолютная, постоянно наблю- дающаяся, как правило, чистая предчкативность внутренней речи? Впервые мы могли ее установить в эксперименте просто как факт. Однако задача заключалась в том, чтобы обобщить, осмыслить и объ- яснить этот факт. Это мы сумели сделать, только наблюдая динамику нарастания этой чистой предикативности от ее самых начальных до конечных форм и сопоставляя в теоретическом анализе эту динамику с тенденцией < сокращению в письменной и в устной речи с той же тенденцией в речи внутренней.
Мы начнем с этого второго пути,—с сопоставления внутренней речи © устной и письменной, тем более, что этот путь уже пройден нами почти до самого конца и что нами уже подготовлено все для окончательного выяснения мысли. Все дело заключается в том, что те же самые обстоятельства, которые создают в устной речи иногда возможность чисто предикативных суждений, и которые совершенно отсутствуют в письменной речи, являются постоянными и неизмен- ными спутниками внутренней речи, неотделимыми от нее. Поэтому та же самая тенденция к предикативности неизбежно должна воз- никать и, как показывает опыт, неизбежно возникает во внутренней речи, как постоянное явление и притом в своей самой чистой и абсо- лютной форме. Поэтому, если письменная речь является полярной противоположностью устной в смысле максимальной развернутости и полного отсутствия тех обстоятельств, которые вызывают опуска- ние подлежащего в устной речи, внутренняя речь является также по- лярной противоположностью устной, но только в обратном отноше- нии, так как в ней господствует абсолютная и постоянная предика- тивность. Устная речь таким образом занимает среднее место между речью письменной, с одной стороны, и внутренней речью—с другой.
Просмотрим ближе эти обстоятельства, способствующие сокра- щению, применительно к внутренней речи. Напомним еще раз, что в устной речи возникают эллизии и сокращения тогда, когда подлежа- щее высказываемого суждения наперед известно обоим собеседникам. Но такое положение вещей является абсолютным и постоянным за- коном для внутренней речи. Мы всегда знаем, о чем идет речь в нашей внутренней речи. Мы всегда в курсе нашей внутренней ситуации. Тема нашего внутреннего диалога всегда известна нам. Мы знаем, о чем мы думаем. Подлежащее нашего внутреннего суждения всегда наличествует в наших мыслях. Оно всегда подразумевается. Пиаже как-то замечает, что себе самим мы легко верим наслово и что поэтому потребность в доказательствах и умение обосновывать свою мысль рождаются только в процессе столкновения наших мыслей с чужими мыслямн. С таким же правом мы могли бы сказать, что самих себя мы особенно легко понимаем с полуслова, с намека. В речи, которая протекает наедине с собой, мы всегда находимся в такой ситуации, которая время от времени, скорее как исключение, чем как правило, возникает в устном диалоге и примеры которой мы приводили выше. Если вернуться к этим примерам, можно сказать, что внутренняя речь всегда, именно как правило, протекает в такой ситуации, когда гово- рящий высказывает целые суждения на трамвайной остановке одним коротким сказуемым: «Б». Ведь мы всегда находимся в курсе наших ожиданий и намерений. Наедине с собой нам никогда нет надобности прибегать к развернутым формулировкам: «трамвай «Б», которого мы ожидаем, чтобы поехать туда-то, идет». Здесь всегда оказывается не- обходимым и достаточным одно только сказуемое. Подлежащее всегда остается в уме, подобно тому, как школьник оставляет в уме при сложении переходящие за десяток остатки.