Государственность и анархия (Statism and Anarchy)

Нынешний германский император Вильгельм I не страдает противоречиями, и подобно незабвенному Николаю I, создан как бы из одного куска металла, словом, целый человек, хотя и ограниченный. Он, да нецарствующий граф Шамбор, едва ли ни одни верящие в свое богопомазание, божественное призвание и право. Он верующий король-солдат, подобно Николаю, выше всех принципов ставит принцип легитимизма, т. е. наследственное государственное право. Последнее для его совести и ума было серьезным затруднением для соединения Германии, потому что нужно было столкнуть с престолов множество законных государей; но в государственном кодексе есть другое начало — священ­ное право завоевания — разрешившее вопрос. Государь, верный монархическим обязанностям, ни за что в мире не согласился занять престола, который пред­лагается ему бунтующим народом и который освобо­жден им от законного государя; но он сочтет себя в праве завоевать этот народ и престол лишь бы бог благословил его оружие и лишь бы был удобный повод для объявления войны Это начало и основанное на нем право всегда признавалось и признается до сих пор всеми государями.

Вильгельму I необходимо было иметь следова­тельно министра, способного создавать законные поводы и средства для расширения государства путем войн. Таким человеком был Бисмарк, которого Вильгельм вполне оценил и назначил своим министром в октябре 1862 г.

Князь Бисмарк ныне самый могущественный че­ловек в Европе. Это чистейший тип померанского дворянина с дон-кихотскою преданностью королев­скому дому, с обычною военно-сухою наружностью, с дерзким, сухо учтивым, большею частью презри­тельно-насмешливым обращением с бюргерами политиками-либералами. Он не сердится, что его называют „юнкером", т. е. дворянином, но обыкновенно отвечает противникам: „будьте уверены, мы сумеем поднять честь юнкерства". Как человек чрезвычайно умный, он совершенно свободен как от юнкерских, так и от всяких других предразсудков.

Мы назвали Бисмарка прямым политиком Фридриха II. Первый, как и последний, прежде всего верит в силу, а потом в ум, располагающий ею и нередко удесятиряющий ее. Будучи вполне государственным че­ловеком, он как и Фридрих Великий, не верит ни в бога, ни в чорта, ни в человечество, ни даже в дворянство,— все это для него только средства. Для достижения государственной цели он не останавли­вается ни перед божескими, ни перед человеческими законами. В политике он не признает нравственности; подлость и преступление только тогда безнравственны, когда они не увенчались успехом. Более Фридриха холодный и бесстрастный, он бесцеремонен и дерзок, как он. Дворянин, выдвинувшийся благодаря дворян­ской партии, он душит ее систематически в виду государственной пользы, мало того, ругается над ней также, как прежде ругался над либералами, прогрессистами, демократами. В сущности, он ругается над всем и всеми, исключая, императора, без расположения которого он не мог бы ничего предпринять и сделать. Хотя быть может в тайне, с своими друзьями, если таковые есть, он ругается и над ним.

Чтобы вполне оценить все сделанное Бисмарком, надо вспомнить кем он окружен *). Король, человек недалекий, богословско-фельдфебельского воспитания, окружен аристократически клерикального партиею, прямо враждебною Бисмарку, так что последний каждую новую меру, каждый новый шаг берет с бою, Такая домашняя борьба отнимает у него по крайней мере половину времени, ума, энергии и конечно страшно задерживает, мешает, парализует его дея­тельность, что отчасти хорошо для него, ибо не дает ему возможности зарваться в предприятиях, как зарвался знаменитейший самодур Наполеон I, бывший не глупее Бисмарка.

Публичная деятельность Бисмарка началась в 1847 г., когда он явился главою самой крайней дворянской партии в соединенном представительном собрании. В 1848 г. он был от'явленным врагом франкфуртского парламента и обше-германской конституции и страстным союзником России и Австрии, т. е. внутренней и внешней реакции. В таком духе он принимал самое деятельное участие в ультра-реакционном листке „Kjeuzzeitung", осно­ванном в этом году и существующим поныне. Разу­меется, он был горячим защитником министерств Бранденбурга и Мантейфеля, следовательно резолюций конференции в Ольмюце. С 1851 г. он был послан­ником при германском союзе во Франкфурте. В это-то время он коренным образом изменил свое отношение к Австрии. «У меня, как повязка упала с глаз, когда я присмотрелся к ее политике», говорил он своим друзьям. Тут только он понял, как Австрия враждебна Пруссии и из горячего защитника сделался ее непримиримым врагом. С этого момента, уничтожение всякого влияния Австрии на Германию и исключение ее из последней стало постоянною и любимою его мыслью.

При этих условиях он встретился с прусским принцом Вильгельмом, который после конференции в Ольмюце возненавидел Австрию также, как рево­люцию. Лишь только Вильгельм стал регентом, он тотчас обратил внимание на Бисмарка и сначала назначил его послом в Россию, потом во Францию и наконец, своим первым министром.

Во время посольства Бисмарк довел свою про­грамму до зрелости. В Париже он взял несколько драгоценных уроков в государственным мошен­ничестве у самого Наполеона III, который, видя ревностного и способного слушателя, открыл свою душу и сделал несколько прозрачных намеков о необходимой переделке карты Европы, требуя для себя рейнской границы и Бельгии, а остальную Гер­манию предоставлял Пруссии. Результаты этих переговоров известны: ученик провел учителя.

При вступлении министерство Бисмарк сказал речь, в которой изложил свою программу: „Границы Пруссии тесны и неудобны для первоклассного госу­дарства. Для завоевания новых границ необходимо расширить и усовершенствовать военную органи­зацию. Нужно приготовиться к предостоящей борьбе, а в ожидании этого собирать и умножать свои силы. Вся ошибка в 1848 г. состояла в том, что хотели соединить Германию в одно государство путем на­родных учреждений. Великие государственные воп­росы решаются не правом, а силою, сила всегда предшествует праву».

За последнее выражение не мало доставалось Бисмарку от либералов Германии с 1862 по 1866 г, С 1866 г., т. е. после побед над Австриею и в особенности после 1870 г., т. е. поражения Франции, все эти упреки обратились в восторженные дифирамбы.

Бисмарк, с обычною смелостью, свойственною ему циничностью и презрительною откровенностью, в этих словах высказал всю суть политической исто­рии народов, всю тайну государственной мудрости. Постоянное преобладание и торжество силы — вот настоящая суть; все же, что на политическом языке называется правом, есть только освящение факта, созданного силою. Ясно, народные массы, жаждущие освобождения, не могут ожидать его от теоретиче­ского торжества отвлеченного права, они должны силою завоевать свободу, для чего должны организировать, вне государства и против него, свои сти­хийные силы.

Немцы, как мы уже говорили, хотели не сво­боды, а сильного государства; Бисмарк понимал это и с прусскою бюрократией и военной силой чувствовал себя способным достичь этого, поэтому он сме­ло и твердо пошел к цели, не обращая внимания ни на какие права, ни на жестокую полемику и напа­дения на него либералов и демократов. Он, вопреки предшествовавшим правителям верил, что и те и другие, по достижении цели, будут его страстными союзники.

Король-фельдфебель и Бисмарк-политик желали усиления войска, для чего нужны новые налоги и займы. Палата народных представителей, от которой зависело утверждение новых налогов и займов отка­зывала в этом постоянно, вследствие чего ее несколь­ко раз распускали. В другой стране такое столкно­вение могло бы вызвать политическую революцию, в Пруссии же нет, и Бисмарк это понимал, а поэтому, не смотря на отказы, он брал нужныя суммы везде, где мог, путем займов и налогов. Палата же со свои­ми отказами обратилась в посмешище если не Гер­мании, то Европы.

Бисмарк не ошибся. Достигнув цели, он стал идолом и либералов и демократов.

Никогда и ни в какой стране, быть может, не было такого быстрого и такого полного переворота в направлении умов, какое обнаружилось в Германии между 1864, 1866 и 1870 годами. До самой австро-прусской войны с Данией, Бисмарк был самым не­популярным человеком в Германии. Во время этой войны, и особенно по окончании ее, он обнаружил самое глубокое презрение ко всем правам народным и государственным. Известно, как бесцеремонно Пруссия и увлеченная, ею глупая Австрия выгнали из Шлезвига и Голштейна саксонско-ганноверский корпус, занимавший эти провинции по приказанию германского союза; как нагло Бисмарк делил с об­манутою им Австриею завоеванные провинции и как кончил об'явлением всех их исключительною добычею Пруссии.

Можно предположить, что такое поведение возбудит сильное негодование всех честных свободолюбивых и справедливых немцев. Напротив, имен­но с этого момента начала рости популярность Бисмарка,— немцы почувствовали над собою госу­дарственно патриотический разум и сильную прави­тельственную власть. Война 1866 года только уси­лила значение его. Быстрый поход в Богемию, на­поминавший походы Наполеона I, ряд блестящих побед, низложивших Австрию, триумфальное шествие по Германии, разграбление неприятельских мест­ностей, обявление Ганновера, Гессен-Касселя и Франкфурта военною добычею, образование северо-германского союза под покровительством будущего императора — факты, приведшие в восторг немцев. Вожди прусской оппозиции, Вирховы, Шульце-Деличи и т. д. вдруг замолкли, об'явив себя нравственно побежденными. Осталась в оппозиции самая не­большая группа с благородным старцем Якоби во главе и которая примкнула к „народной партии", образовавшейся на юге Германии после 1866 года.

По договору, заключенному победоносной Прус­сией с уничтоженной Австрией, старый германский союз уничтожен, на место его образовался северный германский союз под предводительством Пруссии; Австрии же, Баварии, Биртембергу и Бадену пре­доставлено образовать южный союз.

Барон Бейст, австрийский министр, назначенный после войны, понимая важное значение образования такого союза, устремил все свои усилия на это, но внутренние неразрешимые вопросы и громадные препятствия со стороны именно тех держав, для которых был важен союз, помешали ему. Бисмарк надул всех: и Россию и Францию, и немецких госу­дарей, для которых было важно образование союза, который бы не допустил Пруссию до ее настоящего положения.

Образовавшаяся в это время из южно-германской буржуазии „народная партия", исключительно с целью оппозиции Бисмарку, имела программу в сущ­ности одинаковую с Бейстом.

Центр народной партии" был Штутгард. Кроме союза с Австрией она имела много других оттенков: так в Баварии кокетничала с ультра-католиками, т. е. иезуитами, желала союза с Францией, союза с Швейцарией. Группа, желавшая союза с республикан­ской Швейцарией была главной основательницей „Лиги Мира и Свободы".

Вообще программа ее была невинна и полна противоречий. Демократические народные учреждения фантастически связывались с монархическою формою правления, независимость государей с пангерманским единством, а последнее с общеевропейскою республи­канскою федерациею. Словом, почти все должно ос­таться по старому и все должно исполниться новым духом, главное иметь филантропический характер; свобода и равенство должны процветать при условиях их уничтожающих. Такую программу могли сочинить только чувствительные бюргеры южной Германии, которые отличались сначала систематическим игно­рированием, а потом страстным отрицанием совре­менных социалистических стремлений, как показал конгрес Лиги Мира в 1868 г.

Ясно, „народная партия" должна была встать во враждебные отношения к рабочей партии социал-демократов, созданной в шестидесятых годах Фер­динандом Лассалем.

Мы еще будем иметь случай рассказать под­робно о развитии рабочих ассоциаций в Германии и, вообще, в Европе. Теперь же заметим, что в конце последнего десятилетия, а именно в 1869 г. рабочая масса в Германии разделялась на три кате­гории: первая, самая многочисленная, оставалась вне всякой организации. Вторая также довольно много­численная, состояла из так называемых „обществ для образования рабочих" (rbeiterbildungsverein), и наконец третья, наименее многочисленная, но за то самая энергическая и самая осмысленная, образовала фалангу лассальянских рабочих, под именем „всеобщей партии немецких рабочих" (der deutsche allgemeine arbeiter Verein).

О первой категории говорить нечего. Вторая представляла род федерации маленьких рабочих ассоциаций, под непосредственным руководством Шульце-Делича и ему подобных буржуазных социалистов.

„Самопомощь" (Selbsthulfe) — ее лозунг в том смысле, что чернорабочему люду рекомендовалось настойчиво не ожидать для себя ни спасения, ни помощи от государства и правительства, а только от своей собственной энергии. Совет был прекрасный, если бы к нему не было присоединено ложное уверение, что при настоящих условиях общественной органи­зации, при существовании экономической монополии, заедающих рабочие массы и политического государ­ства, охраняющего эти монополии против народного бунта, для чернорабочего люда возможно освобождение. Вследствии такого заблуждения, а со стороны буржу­азных социалистов и вожаков этой партии, вполне сознательного обмана, работники, подчиненные их влиянию, должны были систематически устраняться от всех политическо-социальных забот и вопросов о государстве, о собственности и т. д. и приняв за точку отправления рациональность и законность настоящего строя общества, искать своего улучшения и облегчения посредством устройства кооперативных потребительных, кредитных и производительных то­вариществ. Для политического же образования, Шульце-Делич рекомендовал работникам полную программу партии прогресса, к которой принадлежал сам вместе с товарищами.

В экономическом отношении, как теперь ясно для всех, система Шульце-Делича клонилось прямо к охранению буржуазного мира против социальной грозы; в политическом же, она подчиняла окончательно пролетариат эксплуатирующей его буржуазии, у которой он должен оставаться послушным и глупым орудием.

Против такого грубого, двойного обмана восстал Фердинанд Лассаль. Ему было легко разбить экономи­ческую систему Шульце-Делича, и показать все ничто­жество политической системы. Никто, кроме Лассаля, не умел объяснить и доказать так убедительно не­мецким работникам, что при настоящих экономичес­ких условиях положение пролетариата не только не может уничтожиться, напротив, в силу неотвратимого экономического закона, должно и будет каждый год ухудшаться, не смотря на все кооперативные попытки, могущие принести кратковременную, скоропреходящую пользу разве только самому малому числу работников.

Разбивая политическую программу, он доказал, что вся эта мнимо-народная политика клонится лишь к укреплению буржуазно-экономических привиллегий.

До сих пор мы с Лассалем согласны. Но вот где расходимся с ним и вообще со всеми демократами-социалистами или коммунистами Германии. В противность Шульце-Деличу, рекомендовавшему работ­никам искать спасения только в собственной энергии и ничего не требовать и не ждать от государства, Лассаль, доказав им вопервых, что при настоящих экономических условиях не только их освобождение, но даже малейшее облегчение их участи невозможно, ухудшение же ее необходимо, и вовторых, что пока существует буржуазное государство, буржуазные эко­номические привиллегий остаются неприступны,— пришел к следующему заключению: чтобы достигнуть свободы действительной, свободы, основанной на эко­номическом равенстве, пролетариат должен овла­деть государством, и обратить государственную силу против буржуазии в пользу рабочей массы, точно также как теперь она обращена против проле­тариата в единую пользу эксплуатирующего класса, Как же овладеть государством?— Для этого есть только два средства; или политическая революция, или законная народная агитация в пользу мирной реформы. Лассаль, как немец, как еврей, как ученый и как человек богатый, советовал второй путь.

В этом смысле и с этою целью, он образовал значительную, преимущественно политическую партию немецких рабочих, организовал ее иерархически, подчинив строгой дисциплине и своей диктатуре, сло­вом сделал то, что г. Маркс в последние три года хотел сделать в Интернационале. Попытка Маркса вышла неудачна, а попытка Лассаля имела полный успех. Прямою и ближайшею целью партии он поста­вил всенародную мирную агитацию для завоевания всеобщего права избирательства государственных представителей и властей.

Завоевав это право путем легальной реформы, народ должен будет послать только своих представителей в народный парламент, который рядом декретов и законов обратит буржуазное государство в народное. Первым делом народного государства будет открытие безграничного кредита производительным и потреби­тельным рабочим ассоциациям, которые только тогда будут в состоянии бороться с буржуазным капиталом и в непродолжительное время победят и поглотят его. Когда процесс поглощения совершится, тогда на­станет период радикального преобразования общества.

Такова программа Лассаля, такова же и про­грамма социально-демократической партии. Собст­венно она принадлежит не Лассалю, а Марксу, который ее вполне высказал в известном „Манифесте Коммунистической Партии", обнародованном им и Эн­гельсом в 1848 г. Ясный намек находится на нее также в первом Манифесте Международного Об­щества", написанного Марксом в 1861г. в словах: „первый долг рабочего класса заключается в за­воевании себе политического могущества", или как говорится в Ман. Комм. „первый шаг к революции рабочих должен состоять в возвышении пролета­риата на степень господствующего сословия. Пролетариат должен сосредоточить все орудия про­изводства в руках государства т. е. пролетариата, возведенного на степень господствующего сословия.

Не ясно ли, что программа Лассаля ничем не отличается от программы Маркса, которого она признавала за своего учителя. В брошюре против Шульца-Делича Лассаль, с истинно-гениальною ясно­стью, характеризующей его сочинения, изложив свои основные понятия о социально-политическом раз­витии новейшего общества, говорит прямо, что эти идеи и даже терминология принадлежат не ему, а г. Марксу, впервые высказавшему и развившему их в своем замечательном еще неизданном сочинении; Тем странее кажется протест г. Маркса, напе­чатанный после смерти Лассаля во введении к сочинению о «Капитале". Маркс горько жалуется, что его обобрал Лассаль, присвоив его идеи. Протест чрезвычайно странный со стороны коммуниста, проповедывающего коллективную собственность и не понимающего, что идея, раз высказанная перестает быть собственностью лица. Другое дело, если бы Лассаль переписал одну или несколько страниц — это было бы воровство и доказательство умственной несостоятельности писателя, немогущего переварить заимствованных идей и воспроизвести собственною умственною работою в самостоятельной форме. Так поступают только люди, лишенные умственных способностей и тщеславно-бесчестные, вороны в павлиньих перьях.

Лассаль был слишком умен и самостоятелен, чтобы ему была нужда прибегать к таким жалким средствам для обращения на себя внимания публики. Он был тщеславен, очень тщеславен, как и подобает еврею, но в то же время он был одарен такими блестящими способностями, что без труда мог удовлетворять требованиям самого изысканного тщеславия. Он был умен, учен, богат, ловок, и чрезвы­чайно смел; был в высшей степени одарен диалекти­кою, даром слова, ясностью понимания и изложения. В противоположность своему учителю, Марксу, кото­рый силен в теории, в закулисной или подземной интриге и, напротив, теряет всякое значение и силу на поприще публичном, Лассаль был, как бы на­рочно, создан для открытой борьбы на практическом поле. Диалектическая ловкость и сила логики, возбуждаемые самолюбием, разгоряченном борьбою, заменяло в нем силу страстных убеждений. Он чрезвычайно сильно действовал на пролетариат, но далеко не был человеком народным.

Всею жизнью, обстановкою, привычками, вкусами он принадлежал к высшему буржуазному классу, к так называемой золотой или желтоперчатной моло­дежи. Конечно, он возвышался над нею головою, царил умом и, благодаря этому уму, встал во главе немецкого пролетариата. В течении нескольких лет он достиг громадной популярности. Вся либеральная и демократическая буржуазия глубоко его возненавидела; товарищи-единомышленники, социалисты, марксисты и сам учитель, Маркс, сосредоточили про­тив него всю силу своей недоброжелательной зависти. Да, они ненавидели его также глубоко, как и бур­жуазия; пока он был жив, они не смели высказать ему свой ненависти, потому что он был для них слишком силен.

Мы уже несколько раз высказывали глубокое отвращение к теории Лассаля и Маркса, рекомен­дующей работникам, если не последний идеал, то, по крайней мере, как ближайшую главную цель — основание народного государства, которое, по их об'яснению будет ничто иное как «пролетариат, воз­веденный на степень господствующего сословия».

Спрашивается, если пролетариат будет господ­ствующим сословием, то над кем он будет господствовать? Значить останется еще другой пролетариат, который будет подчинен этому новому господству, новому государству. Напр. хотя бы крестьянская чернь, как известно непользующаеся благорасполо­жением марксистов и которая, находясь на нисшей степени культуры, будет вероятно управляться город­ским и фабричным пролетариатом; или, если взглянуть с национальной точки зрения на этот вопрос, то, положим для немцев славяне, по той же причине, станут к победоносному немецкому пролетариату в такое же рабское подчинение, в каком последний находится по отношению к своей буржуазии.

Если есть государство, то непременно есть господство, следовательно и рабство; государство без рабства, открытого или маскированного, не­мыслимо,— вот почему мы враги государства.

Что значит, пролетариат, возведенный в господ­ствующее сословие? Неужели весь пролетариат бу­дет стоять во главе управления? Немцев считают около сорока миллионов. Неужели же все сорок миллионов будут членами правительства? Весь народ будет управляющим, а управляемых не будет. Тогда не будет правительства, не будет государства, а если будет государство, то будут и управляемые, будут рабы.

Эта дилемма в теории марксистов решается просто. Под управлением народным они разумеют управление народа посредством небольшого числа представителей, избранных народом. Всеобщее и поголовное право избирательства целым народом так называемых народных представителей и правителей государства — вот последнее слово марксистов, также как и демократической школы,— ложь, за которою кроется деспотизм управляющего меньшин­ства, тем более опасная, что она является как выра­жение мнимой народной воли.

Итак, с какой точки зрения не смотри на этот вопрос, все приходишь к тому же самому печальному результату к управлению огромного большинства народных масс привиллегированным меньшинством. Но это меньшинство, говорят марксисты, будет состоят из работников. Да, пожалуй, из бывших ра­ботников, но которые лишь только сделаются правителями или представителями народа, перестанут быть работниками и станут смотреть на весь черно­-рабочий мир с высоты государственной; будут пред­ставлять уже не народ, а себя и свои притязания на управление народом. Кто может усомниться в этом, тот совсем не знаком с природою человека.

Ho эти избранные будут горячо убежденные и к тому же ученые социалисты. — Слова «ученый социалист», „научный социализм" которые бес­престанно встречаются в сочинениях и речах лассаль­янцев и марксистов, сами собою доказывают, что мнимое народное государство будет ничто иное, как, весьма деспотическое управление народных масс новою и весьма немногочисленною артистократиею действительных или мнимых ученых. Народ неучен, значит он целиком будет освобожден от забот управления, целиком будет включен в управляемое стадо. Хорошо освобождение!

Марксисты чувствуют это противоречие и, со­знавая, что управление ученых самое тяжелое, обидное и презрительное в мире, будет, несмотря на все демократические формы, настоящею дикта­турою, утешают мыслью, что эта диктатура будет временная и короткая. Они говорят, что единственною заботою и целью ее будет образовать и под­нять народ как экономически, так и политически до такой степени, что всякое управление сделается скоро ненужным, и государство, утратив весь политический, т. е. господствующий характер, обратится само собою в совершенно свободную организацию действительного освобождения народа, то как же они смеют его называть народным? Своею полемикою против них мы довели их до сознания, что свобода или анархия, т. е. вольная организация ра­бочих масс снизу вверх, есть окончательная цель общественного развития, и что всякое государство, не исключая и их народного, есть ярмо, значит с одной стороны порождает деспотизм, а с другой рабство.

Они говорят, что такое государственное ярмо-диктатура есть необходимое переходное средство для достижения полнейшего народного освобождения: анархия или свобода — цель, государство или дикта­тура — средство. Итак для освобождения народных масс надо их сперва поработить.

На этом противоречии пока остановилась наша полемика. Они утверждают, что только диктатура, конечно их, может создать народную волю, мы от­вечаем: никакая диктатура не может иметь другой цели, кроме увековечения себя, и что она способна породить, воспитать в народе, сносящем ее, только рабство; свобода может быть создана только свобо­дою, т. е. всенародным бунтом и вольною организациею рабочих масс снизу вверх.

Позднее, мы подробнее и ближе разберем этот вопрос, на котором вертится весь интерес современ­ной истории. Теперь же обратим внимание читателей на следующий, весьма знаменательный и неизменно повторяющийся факт.

В то время как политико-социальная теория противогосударственных социалистов или анархистов ведет их неуклонно и прямо к полнейшему разрыву со всеми правительствами, со всеми видами буржуазной политики, не оставляя другого исхода, кроме социальной революции, противоположная теория го­сударственных коммунистов и научного авторитета также неуклонно втягивает и запутывает своих при­верженцев, под предлогом политической тактики, в беспрестанные сделки с правительствами и разными буржуазными политическими партиями, т. е. толкает прямо их в реакцию.

Самое лучшее доказательство этому предста­вляет Лассаль. Кому не известны его сношения и переговоры с Бисмарком. Либералы и демократы, про­тив которых он вел беспощадную и весьма удачную войну, воспользовались этим, чтобы обвинить его в продажности. Тоже самое, хотя и не так явно шеп­тали между собою личные приверженцы г. Маркса в Германии. Но, и те и другие врали. Лассаль был богат и ему не зачем было продавать себя; он был слишком умен, слишком горд, чтобы предпочесть роль самостоятельного агитатора неблаговидному по­ложению правительственное или чьего бы то ни было агента.

Мы сказали, что Лассаль не был человеком на­рода, потому что он слишком желтоперчаточный щеголь, чтобы встречаться с пролетариатом, помимо митингов, где он обыкновенно магнетизировал его умною блестящею речью; слишком избалован богат­ством и сопряженными с ним привычками изящно-прихотливого существования, чтобы находить удо­вольствие в народной среде; слишком еврей, чтобы он чувствовал себя ловко среди народа, и наконец слишком исполнен сознанием своего умственного пре­восходства, чтобы не ощущать некоторого презрения к неученой, чернорабочей толпе, к которой он от­носился более как медик к больному, чем брат к брату. В этих пределах он серьезно был предан на­родному делу, как честный медик бывает предан из­лечению своего больного, в котором он видит впро­чем не столько человека, сколько суб'екта. Мы глу­боко убеждены, что он был на столько честен и горд, что ни за что в мире не изменил бы делу народа.

Совсем не нужно прибегать к подлым предпо­ложениям для об'яснения сношений и сделок Лассаля с прусским министром. Лассаль, как мы сказали, был в открытой войне со всеми оттенками либералов и демократов и страшно презирал этих невинных ри­торов, беспомощность и несостоятельность коих он ясно видел; Бисмарк, хотя и по другим причинам, тоже враждовал с ними — это и было первым пово­дом сближения. Главное же основание заключалось в политико-социальной программе Лассаля, в комму­нистической теории, созданной г. Марксом.

Основной пункт этой программы: освобождение (мнимое) пролетариата посредством только одного государства. Но для этого надо, чтобы государство согласилось быть освободителем пролетариата из под ига буржуазного капитала. Как же внушить го­сударству такую волю? Для этого могут быть только два средства. Пролетариат должен совершить революцию для овладения государством —средство герои­ческое. По нашему мнению, раз овладев им, он дол­жен немедленно его разрушить, как вечную тюрьму народных масс; по теории же г. Маркса, народ не только не должен его разрушать, напротив, должен укрепить и усилить и в этом виде передать в пол­ное распоряжение своих благодетелей, опекунов и учителей — начальников коммунистической партии, словом г. Марксу и его друзьям, которые начнут освобождать по своему. Они сосредоточат бразды правления в сильной руке, потому что невежествен­ный народ требует весьма сильного попечения; со­здадут единый государственный банк, сосредоточивающий в своих руках все торгово-промышленное, зем­ледельческое и даже научное производство, а массу народа разделят на две армии: промышленную и зем­лепашескую, под непосредственною командою госу­дарственных инженеров, которые составят новое привиллегированное науко-политическое сословие.

Видите какая блистательная цель поставлена народу школою немецких коммунистов! Но для дости­жения всех этих благ необходимо прежде всего сделать маленький, невинный шаг — революцию! Ну и ждите, когда немцы сделают революцию! Бесконечно рассуждать о революции это пожалуй, ну а делать ее… Сами немцы не верят в немецкую революцию. Нужно, чтобы другой народ ее начал или какая ни­будь внешняя сила увлекла или толкнула его; сами же собою они дальше резонерства никогда не пой­дут. Следовательно надо искать другого средства, чтобы овладеть государством. Надо овладеть симпатиею людей, стоящих или могущих стоять во главе государства… Во время Лассаля, точно также как и теперь, во главе государства стоял Бисмарк. Кто же мог стать на его место? Либеральная и демократическо-прогрессистская партия были побеждены; оставалась только чистая демократическая, впоследствии принявшая на­звание «Народной партии». Но на севере она была ничтожна, на юге несколько многочисленнее, за то стремилось прямо к гегемонии австрийской империи. Последние события доказали, что в этой исключитель­но-буржуазной партии не было никакой внутренней самостоятельности и силы. В 1870 г. она распалась окончательно.

Лассаль главным образом был одарен практическим инстинктом и смыслом, которых нет ни у г. Маркса, ни у его последователей. Как все теоре­тики Маркс неизменный и непоправимый мечтатель на практике. Он доказал это своею несчастною кампаниею в Интернациональном обществе, имевшею целью установление его диктатуры в Интернационале, а посредством Интернационала над всем революцион­ным движением пролетариата Европы и Америки. Надо быть или сумашедшим, или весьма отвлечен­ным ученым, чтобы задаться такою целью. Г. Маркс в настоящем году потерпел полнейшее и заслужен­ное поражение, но вряд ли оно избавит его от често­любивой мечтательности.

Благодаря той же мечтательности, а также и желания приобрести почитателей и приверженцев среди буржуазии, Маркс постоянно толкал и толкает пролетариат на сделки с буржуазными радикалами. По воспитанию и по натуре он якобинец и его любимая мечта — политическая диктатура. Гамбетта и Кастеляр — его настоящие идеалы. Его сердце, все помышления стремятся к ним и если в последнее вре­мя он должен был от них отказаться, то только потому, что они не умели прикинуться социалистами.

В этом стремлении к сделкам с радикальной буржуазией, которое сильнее обнаружилось в последние годы в Марксе, заключается двойная мечта: вопервых, радикальная буржуазия, если ей удастся овладеть государственною властью, захочет, будет иметь возможность захотеть, употребить ее в пользу про­летариата, а вовторых, радикальная партия, овладев государством, когда нибудь будет в состоянии устоять против реакции, корень который скрывается в ней самой.

Буржуазно-радикальная партия отделяется от массы чернорабочего люда тем, что она экономиче­скими и политическими интересами, также всеми привычками жизни, своим честолюбием, тщеславием, предрассудками глубоко, можно сказать, органически связана с эксплуатирующим сословием. Каким же образом может она захотеть употребить власть, за­воеванную хотя бы и с помощью народа, в пользу этого народа? Ведь это было бы самоубийством це­лого сословия, а сословное самоубийство немыслимо. Самые ярые и красные демократы были, есть и бу­дут до такой степени буржуа, что всегда достаточно сколько нибудь серьезного за фразу переходящего заявления социалистических требований и инстинктов со стороны народа, чтобы их заставить сейчас же броситься в самую ярую и безумную реакцию.