Государственность и анархия (Statism and Anarchy)

С другой стороны, действительная солидарность материальных интересов и умственных стремлений самым тесным образом соединяют и сплочивают все итальянские области между собою. Но замечательно, что все эти интересы, равно как и эти стремления обращены именно против насильственного политиче­ского единства и, напротив, клонятся все к устано­влению единства общественного; так что можно сказать и доказать бесчисленными фактами из на­стоящей жизни Италии, что насильственно-политиче­ское или государственное единство ее имело результатом общественное разединение и что, вследствии того, разрушение новейшего итальянского государства будет иметь непременно результатом ее вольно-общественное соединение.

Все это относится, разумеется, собственно только к народным массам, потому что в высших слоях итальянской буржуазии, также как и в других странах, с единством государственным со­здалось и теперь развивается и расширяется все более и более социальное единство класса привиллегированных эксплуататоров народного труда.

Этот класс обозначается теперь в Италии об­щим именем Консортерии. Консортерия обнимает весь официальный мир, бюрократический и военный, полицейский и судебный; весь мир больших собственников, промышленников, купцов и банкиров; всю официальную и официозную адвокатуру и лите­ратуру, а также весь парламент, правая сторона которого пользуется ныне всеми выгодами управ­ления, а левая стремится захватить тоже самое управление в свои руки.

Итак, в Италии, как и везде, существует еди­ный и нераздельный политический мир хищников, сосущих страну во имя государства и доведших ее, для вящей пользы последнего, до крайней степени нищеты и отчаяния.

Но нищета самая ужасная, даже когда она поражает многомиллионный пролетариат, не есть еще достаточный залог для революции. Человек одарен от природы изумительным и, право, иногда доводящим до отчаяния терпением, и чорт знает чего он не переносит, когда вместе с нищетой, обрекающей его на неслыханные лишения и медлен­ную голодную смерть, он еще награжден тупоумием, тупостью чувств, отсутствием всякого сознания своего права и тем невозмутимым терпением и послушанием, которыми между всеми народами особен­но отличаются восточные индейцы и немцы. Такой человек никогда не воспрянет; умрет, но не взбун­туется.

Но когда он доведен да отчаяния, возмущение его становится уже более возможным. Отчаяние — острое, страстное чувство. Оно вызывает его из тупого, полусонного страдания и предполагает уже более или менее ясное сознание возможности луч­шего положения, которого он только не надеется достигнуть.

В отчаянии, наконец, долго оставаться не может никто; оно быстро приводит человека или к смерти, или к делу. К какому делу? Разумеется, к делу освобождения и завоевания условий лучшего существования. Даже немец в отчаянии перестает быть резонером; только надо много, очень много всякого рода обид, притеснений, страданий и зла, чтобы довести его до отчаяния.

Но и нищеты с отчаянием мало, чтобы воз­будить Социальную Революцию. Они способны произвести личные или много, местные бунты, но не­достаточны, чтобы поднять целые народные массы. Для этого необходим еще обще-народный идеал; вырабатывающийся всегда исторически из глубины народного инстинкта, воспитанного, расширенного и освещенного рядом знаменательных происшествий, тяжелых и горьких опытов,— нужно общее представление о своем праве и глубокая, страстная, можно сказать, религиозная вера в это право. Когда такой идеал и такая вера в народе встречаются вместе с нищетою, доводящею его до отчаяния, тогда Соци­альная Революция неотвратима, близка, и никакая сила не может ей воспрепятствовать.

Именно в таком положении находится италианский народ. Нищета и претерпеваемые им всякого рода страдания — ужасны и мало уступают нищете и страданиям, удручающим русский народ. Но в тоже самое время в италианском пролетариате гораздо в большей степени, чем в нашем, развилось страстное революционное сознание, определяющееся в нем с каждым днем все яснее и сильнее. От природы ум­ный и страстный, италианский пролетариат начинает наконец понимать, чего ему надо и чего он должен хотеть для всецелого, и всеобщего освобождения. В этом отношении пропаганда Интернационала, кото­рая повелась энергично и широко только в послед­ние два года, оказала ему громадную услугу. Она именно дала ему или, вернее, она возбудила в нем этот идеал, крупно начертанный глубочайшим ин­стинктом его, без которого, как мы сказали, на­родное восстание, каковы бы ни были страдания на­рода, решительно невозможно *); она указала ему цель, которую он должен осуществить и вместе с тем открыла ему пути и средства для организации народной силы.

Этот идеал представляет, разумеется, народу на первом плане конец нужды, конец нищеты и пол­ное удовлетворение всех материальных потребностей посредством коллективного труда, для всех обязательного и для всех равного; потом — конец господам и всякому господству и вольное устройство народной жизни, сообразно народным потребностям, не сверху вниз, как в государстве, но снизу вверх, самим на­родом, помимо всех правительств и парламентов, вольный союз землевладельческих и фабричных ра­бочих товариществ, общин, областей и народов; и, наконец, в более отдаленном будущем, общечелове­ческое братство, торжествующее на развалинах всех государств.

Замечательно, что в Италии, равно как и в Испании, решительно не посчастливилось государ­ственно-коммунистической программе Маркса, а на­против, приняли широко и страстно, программу пресловутого Альянса или Союза Социальных рево­люционеров, обявившую беспощадную войну всякому господству, правительственной опеке, начальству и авторитету.

При этих условиях народ может освободиться, построить свою собственную жизнь на самой широкой воле всех и каждого, но отнюдь уже не может гро­зить свободе других народов; поэтому, ни со стороны Испании, ни со стороны Италии завоевательной политики ждать нельзя, а напротив должно ожидать близкой Социальной Революции.

Маленькие государства, каковы Швейцария, Бельгия, Голландия, Дания и Швеция, также, именно по тем же причинам, но главным образом вследствии своей политической незначительности, ни кому не грозят, а напротив, имеют много причин опасаться завоеваний со стороны новой германской империи.

Остаются Австрия, Россия и прусская Германия. Упоминать об Австрии не значит ли говорить о неизлечимом больном, быстрыми шагами приближаю­щемся к смерти? Эта империя, созданная путем династических связей и военного насилия, состоящая к тому же из четырех противуположных и друг друга мало любящих рас, под преобладанием расы немецкой, единодушно ненавидимой тремя другими и числом своим едва равняющейся четвертой части всего на­селения, на половину же составленная из славян, требующих автономии и в последнее время распав­шихся на два государства, мадьяро-славянское и гер­мано-славянское,— такая империя, говорим мы, могла держаться, пока преобладал в ней военно-полицейский деспотизм. В продолжении последних двадцати пяти лет она претерпела три смертельных удара. Первое поражение было ей нанесено революцией 1848 года, положившей конец старой системе и управлению князя Меттерниха. С тех пор она поддерживает дрях­лое существование свое героическими средствами и самыми разнообразными конфертативами. В 1849 году, спасенная императором Николаем, она под управле­нием надменного олигарха, князя Шварценберга, и славянофильствующего иезуита, графа Туна, редак­тора конкордата, бросилась искать спасения в самой отчаянной клерикальной и политической реакции и в водворении полнейшей и беспощаднейшей центра­лизации во всех провинциях своих наперекор всем национальным различиям. Но второе поражение, на­несенное ей Наполеоном III в 1859 г. доказало, что военно-бюрократическая централизация ее спасти не может.

С тех пор она ударилась в либерализм. Выз­вала из Саксонии неумелого и несчастного соперника князя (а тогда еще графа) Бисмарка, барона Бейста и стала отчаянно освобождать свои народы, но, осво­бождая их, хотела вместе с тем спасти и свое госу­дарственное единство, т. е. решить задачу просто не­ разрешимую.

Надо было в одно и тоже время удовлетворить четыре главные племени, населяющие империю: славян, немцев, мадьяр и валахов, которые не только чрез­вычайно различны по своей природе, по своим языкам, равно как и по различным характерам и сте­пеням культуры, но даже относятся друг к другу большею частью враждебно и поэтому могли и мо­гут быть удержаны в государственной связи только посредством правительственного насилия.

Надо было удовлетворить немцев, большинство которых, стремясь к завоеванию самой либерально-демократической конституции, вместе с тем требу­ют настоятельно и громко, чтобы за ними было оста­влено древнее право на государственное преобладание в австрийской монархии, не смотря на то, что они вместе с евреями составляют только четвертую часть всего ее населения.

Не есть ли это новое доказательство той истины, которую мы неутомимо отстаиваем, в убеждении, что от всеобщего уразумения ее зависит скорейшее раз­решение всех социальных задач; а именно, что го­сударство, всякое государство, будь оно облечено в самые либеральные и демократические формы, непре­менно основано на преобладании, на господстве, на насилии, т. е. на деспотизме, скрытом, если хотите, но тем более опасном.

Немцы, государственники и бюрократы, можно сказать, от природы, опирают свои претензии на своем историческом праве, т. е. на праве завоевания и давности, с одной стороны, а с другой стороны, на мнимом превосходстве своей культуры. Мы еще бу­дем иметь случай показать, как далеко простираются их претензии, теперь же ограничимся австрийскими немцами, хотя очень трудно отделить их претензии отъ общегерманских.

Австрийские немцы в последние годы, скрепя сердце поняли, что им надо отказаться, по крайней мере на первое время, от преобладания над мадь­ярами, за которыми они признали наконец право на самостоятельное существование. Из всех племен, на­селяющих австрийскую империю, мадьяры, после нем­цев, самый государственный народ: не смотря на же­сточайшие гонения и на самые крутые меры которыми в продолжении девяти лет, от 1850 до 1859, австрий­ское правительство силилось сломить их упорство, они не только не отказались от своей национальной самостоятельности, но отстаивали и отстояли свое право, по их мнению равно же историческое, на го­сударственное преобладание над всеми другими пле­менами, населяющими вместе с ними венгерское ко­ролевство, несмотря на то, что сами составляют немного более третьей части всего королевства *).

Таким образом несчастная австрийская империя распалась на два государства, почти одинаковой силы и соединенные только под одною короною — на госу­дарство цислейтанское или славяно-немецкое с 20.500.000 жителей (из которых 7.200.000.немцев и евреев, 11.500.000 славян и около 1.800.000 итальян­цев и других племен) и на государство транслейтанское, венгерское или мадьяро-славяно-румыно-немецкое.

Замечательно то, что ни одно из этих двух государств даже в своем внутреннем составе, не представляет никаких залогов ни настоящей, ни даже будущей силы.

В венгерском королевстве, не смотря на либе­ральную конституцию и на несомненную ловкость мадьярских правителей, борьба рас, это коренная болезнь австрийской монархии, нисколько не утихла. Большинство населения, подчиненное мадьярам, не любит их и никогда не согласится добровольно нести их иго, вследствие чего между ним и мадьярами происходит беспрерывная борьба, причем славяне опи­раются на турецких славян, а румыны на братское население в Валахии, Молдавии, Бессарабии и Буко­вине; мадьяры, составляющие только одну треть на­селения, поневоле должны искать опоры и покрови­тельства в Вене; а императорская Вена, которая не может переварить мадьярского отторжения, питает, равно как и все одряхлевшие и падшие династиче­ские правительства, тайную надежду на чудесное восстановление утраченного могущества, чрезвычайно рада этим внутренним раздорам, не позволяющим венгерскому королевству установиться, и втайне раз­жигает славянские и румынские страсти против мадьяр. Мадьярские правители и политические люди это знают и в отплату с своей стороны поддержи­вают тайное сношение с князем Бисмарком, который, предвидя неизбежную войну против австрийской империи, обреченной на гибель, заигрывает с мадья­рами.

Цислейтанское или германо-славянское государ­ство находится в положении ничуть не лучшем. Тут не много больше семи миллионов немцев, включая евреев, заявляют претензию управлять одинадцатью с половиною миллионами славян.

Претензия эта, разумеется, странная. Можно сказать, что с самых древних времен историческою задачей немцев было завоевывать славянские земли, истреблять, покорять и цивилизовать, т. е. немечить или мещанить славян. Отсюда возникла между обоими племенами глубокая историческая взаимная ненависть, обусловленная с обеих сторон специальным положе­нием каждой.

Славяне ненавидят немцев, как ненавидят всех победителей народы завоеванные, но не примирив­шиеся и в душе своей не покорившиеся. Немцы не­навидят славян, как господа ненавидят обыкновенно своих рабов; ненавидят их за их ненависть, которую они, немцы, заслужили со стороны славян; ненавидят их за ту невольную и беспрестанную боязнь, которую возбуждают в них неугасимая мысль и надежда сла­вян на освобождение.

Как все завоеватели чужой земли и покорители чужого народа, немцы в одно и тоже время совер­шенно несправедливо и ненавидят, и презирают сла­вян. Мы сказали, за что они их ненавидят; прези­рают же они их за то, что славяне не умели и не хотели онемечиться. Замечательно, что прусские немцы самым серьезным образом и горько упрекают австрийских немцев и обвиняют австрийское правительство чуть ли не в измене за то, что они не умели онемечить славян. Это по их убеждению, да и в самом деле, составляет величайшее преступление против обще-немецких патриотических интересов, против пангерманизма.

Угрожаемые, или вернее, уже теперь отовсюду гонимые, не совсем раздавленные этим ненавистным для них пангерманизмом, австрийские славяне, за исключением поляков, противупоставили ему другую отвратительнейшую нелепость, другой не менее свободо-противный и народоубийственный идеал—панславизм *).

Мы не утверждаем, чтобы все австрийские сла­вяне, даже помимо поляков, поклонялись этому столь же уродливому, сколько и опасному идеалу, к которому, заметим мимоходом, между турецкими славянами, не смотря на все происки русских аген­тов, беспрестанно шляющихся между ними, проя­вляется чрезвычайно мало симпатии. Но тем не менее верно, что чаяние избавления и избавителя от Петербурга довольно сильно распространено между австрийскими славянами. Страшная и, прибавим, со­вершенно законная ненависть довела их до такой степени безумия, что, позабыв или не зная всех бед­ствий, претерпеваемых Литвою, Польшею, Малороссиею, да и самим великорусским народом под деспотизмом московским и петербургским, они стали ждать спасения от нашего всероссийски-царского кнута!

Что такие нелепые ожидания могли развиться в славянских массах, удивляться не следует. Они не знают истории, не знают также и внутреннего состояния России; они слышали только, что на смех и наперекор немцам образовалась огромная, будто бы чисто славянская империя, до такой степени мо­гущественная, что перед нею дрожат ненавистные немцы. Немцы дрожат, следовательно, славянам, надо радоваться, немцы ненавидят, значить славяне дол­жны любить.

Все это естественно. Но странно, грустно и не­простительно, что среди образованного класса в австрийско-славянских землях создалась партия, во главе которой стоят люди опытные, умные, сведующие, и открыто проповедуют панславизм или, по крайней мере в смысле одних, освобождение славянских пле­мен посредством могучего вмешательства русской империи, а в смысле других — даже создание вели­кого царства славянского под державою русского царя.

Замечательно, до какой степени эта проклятая немецкая цивилизация, по существу своему буржуаз­ная и потому государственная, успела проникнуть в души даже патриотов славянских. Они родились в онемечившемся буржуазном обществе, учились в не­мецких школах и университетах, привыкли думать, чувствовать, хотеть по немецки и стали бы совершен­ными немцами, если бы цель которую они преследуют, не была антинемецкая: немецкими путями и средствами они хотят, думают освободить славян из под немецкого ига. Не понимая по своему немецкому воспитанию другого способа освобождения, как посред­ством образования славянских государств, или едино­го могущественного славянского государства, они за­даются и целью совершенно немецкою, потому что новейшее государство, централистическое, бюрокра­тическое и полицейско-военное в роде, например, новой германской или всероссийское империи, есть создание чисто немецкое; в России оно было прежде с примесью татарского элемента, но за татарскою любезностью, право, и в Германии теперь дела не станет.

По всей природе и по всему существу своему, славяне решительно племя не политическое, т. е. не государственное. Напрасно чехи поминают свое великое царство Моравское, а Сербы царство Душана. Все это или эфемерные явления, или древние басни. Верно то, что ни одно славянское племя само собой не создало государства.

Польская монархия республика создалась под двойным влиянием германизма и латинизма после совершенного поражения, нанесенного крестьянскому народу (хлопам) и после рабского покорения его под иго шляхты, которая по свидетельству и по мнению многих польских историков и писателей (между прочим Мицкевича) не была даже славянского происхождения.

Богемское или чешское королевство было сле­плено чисто по образу и подобию немецкому, под прямым влиянием немцев, вследствии чего Богемия так рано стала органическим членом, неотрывною частью германской империи.

Ну, а историю образования всероссийской империи все знают; тут участвовали и татарский кнут, и византийское благословение, и немецкое чиновно-военное и полицейское просвещение. Бедный великорусский народ, а потом и другие народы: малороссийский, литовский и польский, присоединенные к ней, участвовали в ее создании только своею спиною.

Итак, несомненно, что славяне никогда сами собой, своею собственною инициативой государства не слагали. А не слагали они его потому, что никогда не были завоевательным племенем. Только народы завоевательные создают государство и создают его непременно себе в пользу, в ущерб покоренным на­родам.

Славяне были по преимуществу племенем мирным и земледельческим. Чуждые воинственного духа, которым одушевлялись германские племена, они были поэтому самому чужды тем государственным стремлениям, которыя с ранних пор проявились в германцах. Живя отдельно и независимо в своих общинах, упра­вляемых по патриархальному обычаю стариками, впрочем на основании выборного начала и пользуясь все одинаково общинного землею, они не имели и не знали дворянства, не имели даже особой касты жрецов, были все равны между собою, осуществляя, правда, еще только в патриархальном, и следовательно, в самом несовершенном виде, идею человеческого брат­ства. Не было постоянной политической связи между общинами. Но когда угрожала общая опасность, на­пример, нападение чужеземного племени, они временно заключали оборонительный союз, и лишь только опас­ность миновала, эта тень политического соединения исчезала. Значит, не было и не могло быть славян­ского государства. Но существовала за то связь общественная, братская между всеми славянскими племенами, в высшей степени гостеприимными.

Естественно, что при такой организации славяне должны были оказаться беззащитными против, нападений и захватов воинственных племен, особенно германцев, стремившихся распространить повсюду свое господство. Славяне были отчасти истреблены, большею же частью покорены турками, татарами, мадьярами, а главным образом немцами.

Со второй половины X века начинается мучени­ческая история их рабства, но не только мученическая, а также и героическая. В многовековой, беспрерывной и упорной борьбе против завоевателей, они пролили много крови за свою земскую волю. Уже в XI веке мы встречаем два факта: всеобщее восстание славян­ских язычников, обитавших между Одером, Эльбою и Балтийским морем, против немецких рыцарей и попов, и столь же знаменательное возмущение великопольских хлопов против шляхетского господства. Затем до XV века продолжалась мелкая, незаметная, но беспрерывная борьба западных славян против немцев, южных против турок, северовосточных против татар.

В XV веке мы встречаем великую и на этот раз победоносную, а также чисто народную революцию чешских гуситов. Оставляя в стороне их религиозный принцип, который однако, заметим мимоходом, был несравненно ближе к началу человеческого братства и народной свободы, чем принцип католический и последовавший за ним протестантский принцип,— мы обратим внимание на чисто-социальный и противо­государственный характер этой революции. Это был бунт славянской общины против немецкого государ­ства.

В XVII веке, вследствие целого ряда измен пражского, полуонемеченного мещанства, гуситы претерпели, окончательное поражение. Почти половина чешского народонаселения была истреблена, и земли отданы колонистам из Германии. Немцы и вместе с ними и иезуиты восторжествовали, и в продолжении двух слишком веков после этого кровавого поражения западно-славянский мир оставался неподвижен, нем, под гнетом католической церкви и восторжествовав­шего германизма. В тоже самое время южные сла­вяне влачили рабскую долю под преобладанием мадьяр­ского племени или под игом турецким. Но зато сла­вянский бунт во имя тех же народно-общинных на­чал воспрянул на северо-востоке.

Не говоря уже об отчаянной борьбе Великого Новгорода, Пскова и других областей против царей московских в XVI веке, ни о союзном ополчении велико-русского земства против польского короля, иезуитов, московских бояр и вообще против преоб­ладания Москвы в начале XVII века, вспомним знаменитое восстание малороссийского и литовского на­селения против польской шляхты, а вслед за ним еще более решительное восстание приволжского крестьянства под предводительством Степана Разина; наконец, сто лет спустя, не менее знаменательный бунт Пугачева. И во всех этих чисто народных дви­жениях, восстаниях и бунтах, мы находим ту же ненависть к государству, то же стремление к созда­нию вольно-общинного крестьянского мира.

Наконец, XIX век может быть назван веком общего пробуждения для славянского племени. О Польше и говорить нечего. Она никогда не засыпала, потому что со времени разбойнического похищения ее свободы, правда не народной, а шляхетской и го­сударственной, со времени ее разделения между тремя хищническими державами, она не переставала бо­роться, и что ни делай Муравьевы и Бисмарки, она будет бунтовать, пока не добунтуется до свободы. К несчастью для Польши, руководящие партии ее, до сих пор еще преимущественно шляхетские, не умели отказаться от своей государственной программы и, вместо того чтобы искать освобождения и обновле­ния своей родины в социальной революции, повинуясь древним преданиям, ищут их то в покровительстве какого-нибудь Наполеона, то в союзе с иезуитами и австрийскими феодалами.

Но в нашем веке пробудились также западные, и южные славяне. Наперекор всем немецким политическим, полицейским и цивилизаторским усилиям, Богемия после трехвекового сна, воспрянула вновь как страна чисто славянская и стала естественным средоточием для всего западно-славянского движе­ния. Тем же самым стала турецкая Сербия для дви­жения южно-славянского.

Но вместе с возрождением славянских племен возбуждается вопрос чрезвычайно важный и, можно сказать роковой.

Каким образом должно совершиться это сла­вянское возрождение? Древним ли путем государ­ственного преобладания или путем действительного освобождения всех народов, по крайней мере, евро­пейских, освобождения всего европейского пролета­риата от всякого ига, и прежде всего от ига государственного?

Должны ли и могут ли славяне избавиться от чужеземного, главным образом, от немецкого ига, наиболее для них ненавистного, прибегая в свою очередь к немецкому методу завоевания, захвата и принуждения завоеванных народных масс к ненави­стному им, прежде немецкому, теперь же славян­скому верноподанничеству или только путем соли­дарного восстания всего европейского пролетариата, посредством Социальной Революции?

Все будущее славян зависит от того, какой из этих двух путей они выберут. На который же из них они должны решиться?

По нашему убеждению, поставить этот вопрос значит разрешить его. Вопреки премудрому изрече­нию царя Соломона, старое никогда не повторяется, новейшее государство, только вполне осуществившее древнюю идею господства, точно также как христи­анство осуществляет последнюю форму богословского верования или религиозного рабства; государство бюрократическое, военно-полицейское и централисти­ческое, стремящееся по самой необходимости своего внутреннего существа захватывать, покорять, душить все, это вокруг него существует, живет, движется, дышет; что государство, нашедшее последнее выра­жение свое в пангерманской империи, отживает ныне свой век. Его дни сочтены, и от падения его все на­роды ждут своего окончательного избавления.

Неужели славянам суждено повторить человеконенавистный, народо-ненавистный, уже теперь осужденный историею ответ? И для чего? Чести нет ни­какой; напротив — преступление, бесславие, прокля­тие современников и потомков. Или славянам cтало завидно, что немцы заслужили ненависть всех остальных народов Европы? Или им нравится роль всемирного Бога? Чорт побери всех славян, со всею их военною будущностью, если после многолетнего рабства, мучения, молчания они должны принести человечеству новые цепи!

А польза для славян какая? Какая может быть польза для славянских народных масс от образо­вания великого славянского государства? В таких государствах есть выгода несомненная, но только не для многомиллионного пролетариата, а для привиллегированного меньшинства, поповского, дворянского, буржуазного или, пожалуй, хотя интеллектуального, т. е. такого, которое, во имя своей патентованной учености и своего мнимо умственного превосходства, считает себя призванным заправлять массами; выгода есть для нескольких тысяч притеснителей, палачей и эксплуататоров пролетариата. Для самого проле­тариата, для чернорабочих масс чем обширнее госу­дарство, тем тяжелее цепи и тем теснее тюрьма.

Мы сказали и доказали выше, что общество не может быть и оставаться государством, если не сделается завоевательным государством. Та самая конкуренция, которая на экономическом поле уничто­жает и поглощает небольшие и даже средние капи­талы, фабричные заведения, поземельные владения и торговые дома в пользу огромных капиталов, фаб­рик, имуществ и торговых домов, уничтожает и по­глощает маленькие и средние государства в пользу империй. Отныне всякое государство, если оно хочет существовать не на бумаге только и не по милости его соседей, пока им угодно терпеть его существо­вание, но, действительно, самостоятельно, независимо должно непременно быть завоевательным.

Но быть завоевательным государством, значит быть вынужденным держать в насильном подчинении много миллионов чужого народа. Для этого необхо­димо развитие громадной военной силы. А где торже­ствует военная сила, прощай свобода! Особенно про­щай воля и благоденствие рабочего народа. Из этого следует, что образование великого славянского государства есть ни что иное, как образование громадного славянонародного рабства.

„Но, ответят нам славянские государственники, мы не хотим одного великого славянского государства, мы желаем только образования нескольких чисто славянских государств, средней величины, как необходимого залога для независимости славянских народов". Но это мнение противно логике и исто­рическим фактам, силе вещей; никакое государство средней величины существовать самостоятельно теперь не может. Значит, или славянских государств не будет, или будет одно громадное и всепоглощаю­щее государство панслависткое, кнутовое, С.-Петер­бургское.

Да и может ли славянское государство бороться против громадного могущества новой пангерманской империи, если оно само не будет столь же громадно и столь же могущественно? Рассчитывать на дружное действие многих отдельных государств, связанных одними интересами, никогда не следует; во первых, потому что соединение разнородных организаций и сил, хотя бы равнялось или даже повышало по числу сил противников, все-таки слабее последних, потому что последние однородны и организация их, повинующаяся одной мысли, одной воли, крепче и проще; во вторых, потому что никогда не следует рассчитывать на дружное содействие многих держав, даже и тогда, когда их собственные интересы тре­буют такого союза. Правители государств, точно также как и простые смертные, большею частью поражены слепотою, мешающею им видеть за инте­ресом и за страстями минуты существенные тре­бования их собственного положения.

В 1863 г. прямым интересом Франции, Англии, Швеции и даже Австрии было вступиться за Польшу против России, однако никто не вступился, В 1864 г. интерес еще более прямой предписывал Англии, Фран­ции, особенно Швеции и даже России вступиться за Данию, которой угрожало Прусско-Австрийское, или вернее Прусско-Германское завоевание, и опять таки никто не вступился. Наконец, в 1870 г. Англия, Рос­сия и Австрия, не говоря о маленьких северных го­сударствах, должны были в своем очевидном интере­се остановить торжественное вторжение прусско-гер­манских войск во Францию до самого Парижа и чуть не до самого юга; но и на этот раз никто не вме­шался, а только, когда создалось новое, всем грозя­щее германское могущество, державы поняли, что должны были вмешаться, но было уже поздно.

Значит, на правительственный ум соседних дер­жав рассчитывать не должно, надо рассчитывать на свои собственные силы, и эти силы должны, по край­ней мере, равняться силам противника. Стало быть, ни одно славянское государство, взятое отдельно, не будет в состоянии противиться напору пангерманской империи.

Но нельзя ли будет противупоставить пангерманской централизации панславянскую федерацию, т. е. союз самостоятельных славянских государств или штатов, в роде Северо-Американского или Швейцарского? И на этот вопрос мы должны отвечать отрицательно.

Во первых, чтобы какой-нибудь союз мог со­стояться, необходимо, чтобы всероссийская империя рушилась, чтобы она распалась на много отдельных и друг от друга независимых и только федеративно друг с другом связанных государств, потому что соб­людение независимости и свободы небольших или даже средних славянских государств в таком феде­ративном союзе с такою громадною империею просто немыслимо.

Положим даже, что петербургская империя рас­падется на большее или меньшее число вольных шта­тов, и что организованные с своей стороны как само­стоятельные государства, Польша, Богемия, Сербия, Болгария и т. д. образовали вместе с этими новыми русскими штатами, великую славянскую федерацию. И в таком случае, утверждаем мы, эта федерация не будет в состоянии бороться против пангерманской централизации по той простой причине, что военно-государственная сила будет всегда на стороне цен­трализации.

Федерация штатов может до некоторой степени гарантировать буржуазную свободу, но государствен­но-военной силы создать не может, потому именно, что она федерация; государственная сила требует непре­менно централизации. Нам укажут например Швей­царии и Соединенных Штатов Америки. Но Швейцария именно, ради увеличения своих военных и го­сударственных сил стремится теперь явным образом к централизации, а федерация остается поныне воз­можною в Северной Америке потому только, что на американском континенте, в соседстве с великою рес­публикою нет ни одного могучего централизованного государства в роде России, Германии или Франции.

Итак, чтобы противодействовать на государствен­ном или политическом поприще торжествующему пангерманизму, остается одно только средство — создать панславянское государство. Средство во всех других отношениях чрезвычайно невыгодное для сла­вян, потому что оно непременно повлечет за собою общее славянское рабство под всероссийским кнутом. Но верно ли оно, по крайней мере, в отношении к своей цели, т. е. низложению германского могущества и покорению немцев панславянскому, т. е. петербурго-императорскому игу?