Государственность и анархия (Statism and Anarchy)

Нет, не только не верно, но даже наверное недостаточно. Правда, немцев в Европе всего 50 миллионов с половиною, (включая разумеется 9 миллио­нов австрийских немцев). Но положим, что мечта немецких патриотов сбылась окончательно, и что в состав германской империи вошли бы вся фламанд­ская часть Бельгии, Голландия, немецкая Швейцария, вся Дания и даже Швеция с Норвегией, что вместе составляет народонаселение немного более 15 миллио­нов. Ну что же? и тогда немцев будет в Европе много, много 66 миллионов, а славян считается около 90 миллионов. Значит, в количественном отношении славянское население Европы превосходит почти на треть германское, но мы все таки утверждаем, что ни­когда панславянское государство не сравняется мо­гуществом и настоящею государственно-военною силою с империей пангерманской. Почему? Потому что в немецкой крови, в немецком инстинкте, в немецкой традиции есть страсть государственного порядка и государственной дисциплины, в славянах же не толь­ко нет этой страсти, но действуют и живут страсти совершенно противные; поэтому, чтобы дисциплини­ровать их, надо держать под палкою, в то время как всякий немец с убеждением, свободно с'ел палку. Его свобода состоит именно в том, что он вымуштро­ван и охотно преклоняется перед всяким начальством.

Притом немцы народ серьезный и работящий, они учены, бережливы, порядливы, отчетливы и рассчетливы, что не мешает им, когда надо, а именно когда того хочет начальство, отлично драться. Они доказали это в последних войнах. К тому же их военная и административная организация доведена до наивозможнейшей степени совершенства, степени, которой никакой другой народ никогда не достигнет. Так вообразимо ли, чтоб славяне могли состязаться с ними на поле государственности!

Немцы ищут жизни и свободы своей в государ­стве; для славян же государство есть гроб. Славяне должны искать своего освобождения вне государства, не только в борьбе против немецкого государства но во всенародном бунте против всякого государства, в Социальной Революции.

Славяне могут освободить себя, могут разрушить ненавистное им немецкое государство не тщетными стремлениями подчинить в свою очередь немцев своему преобладанию, сделать их рабами своего славянского государства, а только призывом их к об­щей свободе и к общему человеческому братству на развалинах всех существующих государств. Но госу­дарства сами не валятся; их может только повалить всенародное и всеплеменная, интернациональная Социальная Революция.

Организировать народные силы для совершения такой революции — вот единственная задача людей, искренно желающих освобождения Славянского пле­мени из под многолетнего ига. Эти передовые люди должны понять, что то самое, что в прошедшие времена составляло слабость славянских народов, а именно их неспособность образовать государство, в настоящее время составляет их силу, их право на будущность, дает смысл всем их настоящим народным движениям. Не смотря на громадное развитие но­вейших государств и вследствие этого окончательного развития, доведшего; впрочем, совершенно логически и с неотвратимою необходимостью самый принцип государственности до абсурда, стало ясно, что дни государств и государственности сочтены, и что приближаются времена полного освобождения черно­рабочих масс и их вольной общественной органи­зации снизу вверх, без всякого правительственного вмешательства из вольных экономических, народных союзов, помимо всех старых государственных границ и всех национальных различий, на одном основании производительного труда, совершенно очеловеченного и вполне солидарного при всем своем разнообразии.

Передовые славянские люди должны наконец, понять, что время невинной игры в славянскую фило­логию прошло и что нет ничего нелепее и вместе вреднее, народоубийственнее, как ставить идеалом всех народных стремлений мнимый принцип нацио­нальности. Национальность не есть общечеловеческое начало, а есть исторический, местный факт имеющий несомненное право, как все действительные и без­вредные факты, на общее признание. Всякий народ или даже народец имеет свой характер, свою осо­бую манеру существовать, говорить, чувствовать, думать и действовать; и этот характер, эта манера, составляющие именно суть национальности, суть результаты всей исторической жизни и всех условий жизни народа.

Всякий народ, точно также как и всякое лицо, есть по неволе то, что он есть и имеет несомненное право быть самим собою. В этом заключается все так называемое национальное право. Но если народ или лицо существуют в таком виде и не могут существовать в другом, из этого не следует, чтобы они имели право и что для них было бы полезно ставить — одному свою национальность, другому свою индивидуальность, как особые начала, и чтобы они должны были вечно возиться с ними. Напротив, чем меньше они думают о себе и чем более проникаются обще-человеческим содержанием, тем более оживотво­ряется и получает смысл национальность одного и индивидуальность другого.

Так точно и славяне. Они останутся чрезвычайно ничтожны и бедны, пока будут продолжать хлопотать о своем узком, эгоистическом и вместе с тем отвле­ченном славянизме, постороннем, а потому самому противном обще-человеческому вопросу и делу, и завоюют они только тогда, как славяне, свое закон­ное место в истории и в свободном братстве на­родов, когда проникнутся вместе с другими мировым интересом.

Во всех эпохах истории существует интерес обще-человеческий, преобладающий над всеми дру­гими, более частными и исключительно народными интересами, и тот народ или те народы, которые на­ходят в себе призвание, т. е. достаточно понимания, страсти и силы, чтоб предаться ему исключительно, становятся главным образом народами историческими. Интересы, преобладавшие таким образом в разные эпохи истории, были различны. Так, чтобы не идти слишком далеко, был интерес не столько чело­веческий, сколько божеский, а потому и противный свободе и благоденствию народов, интерес пре­обладающий и в высшей степени завоевательный католической веры и католической церкви, а те на­роды, которые тогда находили в себе наиболее склонности и способности предаться ему — немцы, французы, испанцы, отчасти поляки были именно вследствие того каждый в своем кругу народами первенствующими.

Последовал другой период умственного возрож­дения и религиозного бунта. Общечеловеческий инте­рес возрождения вывел на первый план прежде всего итальянцев, потом французов и, в гораздо слабейшей степени англичан, голландцев и немцев. Но религи­озный бунт, еще прежде поднявший южную Францию, выдвинул на самое видное место в XV веке наших славянских гуситов. Гуситы после вековой геройской борьбы были задавлены, также как раньше их были задавлены французские альбигойцы. Тогда реформа­ция оживотворила народы немецкий, французский, английский, голландский, швейцарский и сканди­навский. В Германии она очень скоро утратила характер бунта, несвойственный немецкому темпера­менту и приняла вид мирной государственной ре­формы, послужившей немедленно основанием для самого правильного, систематического, ученого госу­дарственного деспотизма. Во Франции, после долгой и кровавой борьбы, послужившей не мало к развитию свободной мысли в этой стране, они были раздавлены торжествующим католицизмом. За то в Голландии, в Англии, а вслед за тем и в Соединеных Штатах Америки они создали новую цивилизацию по сущ­ности своей анти-государственную, но буржуазно-экономическую и либеральную.

Таким образом религиозное реформационное движение, обнявшее почти всю Европу в XVI веке, породило в цивилизованном человечестве два главные направления: экономически и либерально-буржуазное, имевшее во главе своей главным образом Англию, а потом Англию и Америку; и деспотически-государст­венное, по сущности своей также буржуазное и про­тестантское, хотя смешанное с дворянским католи­ческим элементом, впрочем вполне подчинившемся государству. Главными представителями этого на­правления были Франция и Германия — сначала австрийская, потом прусская.

Великая революция, ознаменовавшая конец XVIII века, выдвинула опять на первенствующее место Францию. Она создала новый обще-человече­ский интерес, идеал полнейшей человеческой свободы, но только на исключительно политическом по­прище; идеал, заключавший неразрешимое противо­речие, а потому и неосуществимый; политическая свобода без экономического равенства и вообще политическая свобода, т. е. свобода в государстве есть ложь.

Французская революция породила таким образом в свою очередь два главные направления, друг другу противуположные, друг с другом вечно борющиеся и вместе с тем неразрывные, скажем более, сходящися непременным образом в одинаковом стремлении к од­ной и той же цели — систематического эксплуати­рования чернорабочего пролетариата в пользу иму­щего и численно постепенно уменьшающегося, а вме­сте с тем все более и более обогащающагося мень­шинства.

На этой эксплуатации народного труда одна партия хочет построить демократическую республику — другая, более последовательная, стремится основать на ней монархический, т. е. искренний государствен­ный деспотизм, централистическое, бюрократическое, полицейское государство, с военною диктатурою, еле, еле замаскированною невинными конституционными формами.

Первая партия по предводительством г-на Гамбетты стремится ныне захватить власть во Франции. Вторая, предводимая князем Бисмарком, уже вполне воцарилась в прусской Германии.

Трудно решить, которое из этих двух направ­лений полезнее для народа или, говоря точнее, кото­рое из них представляет наименее вреда и зла для народа, для чернорабочих масс, для пролетариата; оба стремятся с одинаково упорною страстью к ос­нованию или к укреплению сильного государства, т. е. полнейшего рабства пролетариата.

Против этих народопритеснительных направле­ний государственных, республиканских и ново-монархических, порожденных великою буржуазною революциею 1789 и 1793 г., из глубины самого пролета­риата сначала французского и австрийского, а потом и других стран Европы, выработалось, наконец, на­правление совершенно новое и прямо идущее к уни­чтожению всякого эксплуатированья и всякого поли­тического или юридического, равно как и правитель­ственно-административного притеснения, т. е. к уни­чтожению всех классов посредством экономического управления всех состояний и к уничтожению их по­следней опоры, государства.

Такова программа Социальной Революции.

Итак, в настоящее время существует для всех стран цивилизованного мира только один всемирный вопрос, один мировой интерес — полнейшее и окон­чательное освобождение пролетариата от экономи­ческой эксплуатации и от государственного гнета. Очевидно, что этот вопрос без кровавой, ужасной борьбы разрешиться не может и что настоящее по­ложение, право, значение всякого народа будут зави­сеть от направления, характера и степени участия которое он примет в этой борьбе.

Не ясно ли, стало быть, что славяне должны искать и могут завоевать свое право и место в исто­рии и в братском союзе народов только путем Со­циальной Революции?

Но Социальная Революция не может быть одинокою революциею одного народа; она по существу своему революция интернациональная, значит, сла­вяне, отыскивающие своей свободы и ради своей свободы, должны связать свои стремления и органи­зацию своих народных сил с стремлениями и с ор­ганизацией народных сил всех других стран: славян­ские пролетариат должен войти целою массою в Интернациональную Ассоциацию Рабочих.

Мы уже имели случай упомянуть о великолеп­ном заявлении интернационального братства венски­ми работниками в 1868 г., отказавшимися, не смотря на все убеждения австрийских и швабских патриотов, поднять пангерманское знамя, обявив решительно, что рабочие целого мира их братья и что они не признают другого лагеря, кроме интернационально-солидарного пролетариата всех стран; они вместе с тем очень справедливо рассудили и высказали, что именно им, как австрийским работникам, нельзя под­нять никакого национального знамени, так как ав­стрийский пролетариат состоит из самых разных пле­мен: мадьяр, итальянцев, румын, главнейшим образом из славян и немцев; и что поэтому они должны ис­кать практического разрешения своих вопросов вне, так называемого, национального государства.

Еще несколько шагов в этом направлении и ав­стрийские работники поняли бы, что освобождение пролетариата невозможно, решительно, ни в каком государстве, и что первое условие его — разрушение всякого государства; а такое разрушение возможно только при дружном содействии пролетариата всех стран, первая организация которого на почве эконо­мической составляет именно предмет Интернациональ­ной Ассоциации Рабочих.

Поняв это, немецкие работники в Австрии сде­лались бы инициаторами не только своего собствен­ного освобождения, но вместе с тем и освобождения всех не немецких народных масс в австрийской империи, включая разумеется и всех славян, которых мы бы первые стали уговаривать вступить с ними в союз, имеющий целью разрушение государства, т. е. народной тюрьмы, и основание нового интернациональ­ного рабочего мира на началах полнейшего равен­ства и свободы.

Но австрийские рабочие этих необходимых пер­вых шагов не сделали и не сделали их потому, что были остановлены на первом шагу германо патриоти­ческой пропагандою г-на Либкнехта и других социаль­ных демократов, приехавших вместе с ним в Вену, ка­жется, в июле 1868 года, именно с целью совратить верный социальный инстинкт австрийских работни­ков с пути интернациональной революцией направить его к политической агитации в пользу основания еди­ного государства, называемого ими народным, разу­меется пангерманского — одним словом для осуществления патриотического идеала князя Бисмарка, только на социально-демократической почве и посред­ством, так называемой, легальной народной агитации.

По этому пути не только славянам, но даже и немецким работникам идти не следует, по той про­стой причине, что государство, называйся оно десять раз народным, и будь оно разукрашенно наидемократичнейшими формами, для пролетариата будет непре­менно тюрьмою,— славянским же идти по этому напра­влению еще невозможнее, потому что это значило бы подчиниться охотно немецкому игу, а это противно всякому славянскому сердцу. Вследствие того, мы не только не станем уговаривать братьев славян всту­пить в ряды социально-демократической партии не­мецких рабочих, во главе которых стоят прежде всего, в виде дуумвирата, облеченного диктаторскою властью, г.г. Маркс и Энгельс, а за ними или под ними г.г. Бебель, Либкхнет и несколько литератор­ствующих евреев; мы, напротив, должны употребить всe усилия, чтобы отвратить славянский пролетариат от самоубийственного вступления в союз с этою партиею, отнюдь не народною, но по своему направлению, по цели и средствам чисто буржуазною и к тому же исключительно немецкою, т. е. славяно­убийственною.

Но чем энергичнее славянский пролетариат ради своего спасения должен отвергать не только союз, но и сближение с этой партией — мы не говоримое работниками находящимися в ней, но с ее органи­зацией, а главное с ее начальством везде и всегда буржуазным — тем теснее, ради того же спасения, должен он сблизиться и связаться с Интернациональ­ным Обществом Рабочих. Отнюдь не должно смеши­вать немецкую партию социальных демократов с Интернационалом. Политически — патриотическая про­грамма первой не только не имеет почти ничего общего с программой последнего, но даже совер­шенно противна ей. Правда, на подтасованном Гаагском Конгрессе марксисты попробовали было навя­зать свою программу всему Интернационалу. Но эта попытка вызвала со стороны Италии, Испании, части Швейцарии, Франции, Бельгии, Голландии, Англии, также отчасти Северных Штатов Америки такой громадный протест, что всему свету стало ясно, что немецкой программы, кроме самих немцев не хочет никто. Да, без сомнения, придет время, когда и сам немецкий пролетариат, поняв лучше и свои собствен­ные интересы, нераздельные с интересами пролета­риата всех других стран, и пагубное направление этой программы, ему навязанной, но далеко не им созданной, откажется от нее и оставит при ней своих буржуазных предводителей, фюреров.

Славянский же пролетариат, повторяем, ради собственного освобождения из под великого ига, дол­жен войти массами в Интернационал, образовать фабричные, ремесленные и земледельческие секции и соединить их в местные федерации, а если окажется нужным, то пожалуй и в обще-славянскую федерацию. На почве Интернационала, освобождающего всех и каждого от государственного отечества, славянские работники должны и могут без малейшей опасности для своей самостоятельности встретиться братски с немецкими работниками, союз с которыми на другой почве для них решительно невозможен.

Таков единственный путь для освобождения сла­вян. Но путь, по которому идет ныне огромное большинство западно и юго-славянской молодёжи под предводительством своих маститых и более или ме­нее заслуженных патриотов совершенно противный, исключительно государственный и для народных масс гибельный.

Возьмем для примера турецкую Сербию, и именно сербское княжество, как единственный пункт вне России, да еще Черногорию, где славянский элемент дошел до политического существования, более или менее самостоятельного.

Сербский народ пролил много крови, чтобы осво­бодиться из под турецкого ига; но едва освободился он от турок, как его запрягли в новое на этот раз домашнее государство под именем княжества серб­ского, иго которого в действительности чуть ли не тяжелее турецкого. Едва эта часть сербской земли получила вид, устройство, законы, учреждения более или менее правильного государства, как народная жизнь, и народная сила, возбудившие героическую борьбу против турок и одержавшие над ними окон­чательную победу, как будто вдруг замерли. Народ, правда, невежественный и чрезвычайно бедный, но энергический, страстный и от природы вольнолюби­вый, вдруг обратился в безгласное и как бы непо­движное стадо, отданное на жертву бюрократиче­скому грабежу и деспотизму.

В турецкой Сербии нет ни дворянства, ни очень больших поземельных собственников, нет ни промышленников, ни чрезвычайно богатых купцов — за то образовалась новая, бюрократическая аристократия, состоящая из молодых людей, воспитанных, большею, частью, на казенный счет в Одессе, в Москве, в Петербурге, в Вене, в Германии, в Швейцарии, в Па­риже. Пока они молоды и не успели развратиться на государственной службе, эти молодые люди отли­чаются, большею частью, горячим патриотизмом, народолюбием, довольно искренним либерализмом и даже в последнее время демократизмом и социализ­мом. Но лишь только они поступают на службу, же­лезная логика положения, сила вещей, присущая из­вестным иерархическим и выгодным политическим отношениям, берут свое, и молодые патриоты стано­вятся с ног до головы чиновниками, продолжая по­жалуй быть и патриотами, и либералами. Но из­вестно ведь, что такое либеральный чиновник; он несравненно хуже простого и откровенного чинов­ника-палки.

К тому же требования известного положения всегда оказываются сильнее чувств, замыслов и до­брых побуждений. Возвратившись домой, молодые сербы, получившие образование за границей, по образованию, а главным образом по обязательствам своим в отношении правительства, на счет которого они, большею частью, содержались за границею, а также и потому, что для них решительно невозможно отыскать другие средства существования, должны идти в чиновники, Сделаться членами единственной аристократии, существующей в крае, членами бюрокра­тического класса. Вступив же раз в этот класс, они становятся по неволе врагами народа. Им хотелось бы, может быть и весьма вероятно, особенно в на­чале, хотелось бы освободить свой народ или, по крайней мере, улучшить его положение, а они должны его давить и грабить. Достаточно прожить года два, три в таком положении, чтобы с ним освоиться и, наконец, примириться, при помощи какой нибудь ли­беральной или даже демократически-доктринерной лжи; а такою ложью наше время богато. Раз при­мирившись с железною необходимостью, против ко­торой они бунтовать не в силах, они становятся уже отделенными мошенниками тем более опасными для народа, чем либеральнее и демократичнее их пу­бличные заявления.

Тогда те из них, которые половчее и похитрее, приобретают в микроскопическом правительстве микроскопического княжества преобладающее влияние и, едва успев приобресть его, начинают продавать себя во все стороны: дома — владетельному князю или какому нибудь претенденту на престол (акт низвержения одного князя для заменения его другим в сербском княжестве называется революцией); или вместо того, а иногда в то же самое время правительствам великих покровительствующих дер­жав, России, Австрии, Турции, теперь Германии, за­ступившей на востоке, как и везде, место Франции, и даже нередко всех вместе.

Можно себе представить, как легко и свободно живется народу в таком государстве, а между тем не должно забывать, что сербское княжество, госу­дарство конституционное, где все законы пекутся скупщиною, избираемою народом.

Иные сербы утешают себя мыслью, что это положение, по своему существу переходное, пред­ставляет неотвратимое зло в настоящее время, но что оно непременно изменится, как только малень­кое княжество, расширив свои границы и приняв в свой состав все сербские, иные даже говорят, все юго-славянские земли, восстановит во всем его об'еме царство Душана. Тогда, говорят они, настанет для народа время полнейшей свободы и самого ши­рокого раздолья.

Да, есть между сербами люди, которые до сих пор пренаивно верят в это!

Да, они воображают, что когда это государство расширит свои пределы и когда число его поддан­ных удвоится, утроится, удесятерится, оно сделается народнее и его учреждения, все условия его сущест­вования, его правительственные действия будут менее противны народным интересам и всем народным инстинктам. Но на чем основывается такая надежда или такое предположение? На теории? Но теорети­чески, напротив, кажется ясно, что чем обширнее государство, тем многосложнее его организм и тем более чуждо оно народу, и именно вследствие того, тем противнее интересы его интересам народных масс, тем более подавляющим гнетом оно ложится на них и тем невозможнее для народа всякий кон­троль над ним, тем далее государственное управление от народного самоуправления.

Или основываются их ожидания на практиче­ском опыте других стран? В ответ достаточно указать на Россию, на Австрию, на расширенную Прус­сию, на Францию, на Англию, на Италию, даже на Соединенные Штаты Америки, где заправляет всеми делами особый, совершенно буржуазный класс, так называемых, политиканов или политических дельцов, а чернорабочим массам живется почти также тесно и жутко, как и в монархических государствах.

Найдутся, пожалуй, много-образованные сербы, способные возразить, что дело совсем не в народных массах, которые, имеют и будут иметь всегда своим назначением материальным грубым трудом кормить, одевать и вообще содержать цвет отечественной цивилизации, настоящей представительницы страны, и что по этому дело лишь в образованных, более или менее имущих и привиллегированных классах.

В том то и дело, что эти, так называемые, об­разованные классы, дворянство, буржуазия, когда-то действительно процветавшие и стоявшие во главе живой и прогрессивной цивилизации в целой Европе, в настоящее время отупели и опошлели от ожире­ния и от трусости, что если они еще что нибудь представляют, то разве самые зловредные и подлые свойства человеческой природы. Мы видим, что эти классы в такой высокообразованной стране, как Франция неспособны были даже отстоять независимость своей родины против немцев. Мы видели и видим, что в самой Германии эти классы способны только к верноподданическому лакейству.

И наконец заметим, что в турецкой Сербии эти классы даже, совсем не существуют; там существует только класс бюрократический. Итак, сербское го­сударство будет давить сербский народ для того толь­ко, чтобы жирнее жилось сербским чиновникам.

Другие, ненавидя от всей души настоящее устрой­ство сербского княжества, терпят его однако, смотря на него, как на средство или орудие, необходимое для освобождения славян, еще подвластных турецко­му или австрийскому игу. В известный момент, го­ворят они, княжество может сделаться основою и точкою отправления для обще-славянского бунта. Это еще одно из тех пагубных заблуждений, кото­рые надо непременно разрушить для собственного блага славян.

Их соблазняет пример пьемонтского королев­ства, будто бы освободившего и соединившего всю Италию. Италия освободилась сама рядом бесчислен­ных героических жертв, которые не переставала при­носить в продолжении пятидесяти лет. Она обязана своею политическою независимостью главным обра­зом сорокалетним, непрерывным и неудержимым уси­лиям своего великого гражданина, Джузеппе Мадзини, умевшего, можно сказать, воскресить, а потом вос­питать итальянскую молодежь в опасном, но доблест­ном деле патриотической конспирации. Да, благодаря двадцатилетней работе Мадзини, в 1848 г., когда восставший народ позвал опять на праздник револю­ции весь европейский мир, во всех городах Италии, от самого крайнего юга до крайнего севера, нашлась кучка смелых молодых людей поднявших знамя бун­та. Вся итальянская буржуазия за ними последовала. А в ломбардо-венецианском королевстве, находившемся еще тогда под австрийским владычеством, встал целый народ. И сам народ без всякой военной помо­щи выгнал австрийские полки из Милана и Венеции.

Что же сделал королевский Пьемонт? Что сде­лал король Карл Альберт, отец Виктора Эммануила, тот самый, который будучи еще наследным принцем (1821), выдал австрийским и пьемонтским палачам своих товарищей по заговору в пользу освобождения Италии. Первым делом пьемонтского короля в 1848 г. было парализовать революцию во всей Италии по­средством обещаний, происков и интриг. Ему очень хотелось овладеть Италиею, но он столько же нена­видел революцию, сколько боялся ее. Он действитель­но парализовал революцию, силу и движение народа в Италии, после чего австрийским войскам не трудно было справиться с его войском.

Сына его, Виктора Эммануила, называют осво­бодителем и соединителем итальянских земель. Это гнусная клевета на него! Уж если кого называть освободителем Италии, то скорее Людовика Наполеона, императора французов. Но Италия освободилась сама, а главное, она соединилась сама, помимо Вик­тора Эммануила и против воли Наполеона III.

В 1860 г., когда Гарибальди предпринял свою знаменитую высадку в Сицилию, в то самое время, когда он отправился из Генуи, граф, Кавур, министр Виктора Эмануила, предупредил неаполитанское пра­вительство об угрожавшем ему нападении. Но когда Гарибальди освободил и Сицилию и все неаполитан­ское королевство, Виктор Эммануил принял от него, разумеется, даже без большой благодарности и то и другое.

И в продолжении тринадцати лет, что сделало его управление с этою несчастною Италией? Он ее раззорил, просто ограбил, а теперь, ненавидимый всеми за свой деспотизм, заставляет почти жалеть из­гнанных Бурбонов.

Так освобождают короли и государства своих соплеменников: и никому не было бы так полезно, как именно сербам изучить в ее действительных под­робностях новейшую историю Италии.

Одно из средств сербского правительства успокоивать патриотическую горячку своей молодежи состоит в периодических обещаниях обявить войну Турции будущею весною, а иногда осенью, по оконча­нии сельских работ, и молодые люди верят, волнуются и всякое лето и всякую зиму готовятся, после чего всегда какое-нибудь непредвиденное препятствие, какая-нибудь нота одной из покровительствующих держав, становится поперек обещанного об'явления войны; она откладывается на полгода или на год, и таким образом вся жизнь сербских патриотов про­ходит в томительном и тщетном ожидании никогда не приходящего исполнения.

Сербское княжество не только не в состоянии освободить южно славянские, сербские и не сербские племена, оно, напротив, своими происками и ин­тригами положительно их раз'единяет и обессили­вает. Болгары, напр., готовы признать братьями сербов, но и слышать не хотят о сербском Душановском царстве; точно также и хорваты, также и черногорцы и боснийские сербы.

Для всех этих стран спасение одно и путь к соединению один — Социальная Революция, но никак не государственная война, которая может привести только к одному — к покорению всех этих стран или Россией или Австрией, или, по крайней мере, в на­чале вернее всего, разделение их между обеими.

Чешская Богемия не успела еще, благодаря не­бесам, восстановить во всем их древнем величии и славе державу и корону Венцеслава; центральное правительство Вены обходится с Богемиею, как с простою провинциею, не пользующеюся даже привиллегиями Галиции, а между тем в Богемии столько же политических партий, сколько их в любом сла­вянском государстве. Да, этот проклятый немецкий дух политиканства и государственности так проник в образование чешского юношества, что оно под­вергается серьезной опасности утратить в конец способность понимать свой народ.

Чешский крестьянский народ представляет один из великолепнейших славянских типов. В нем течет гуситская кровь, горячая кровь таборитов, живет па­мять Жижки; и что, по нашему собственному опыту и по воспоминаниям, вынесенным нами из 1848 г., составляет одно из завиднейших преимуществ чеш­ской учащейся молодежи, это ее родственное, истин­но-братское отношение к этому народу. Чешский город­ской пролетарий не уступает в энергии и в горячей преданности крестьянину; он также доказал это в1848 году.

Пролетариат и крестьянство до сих пор любят учащуюся молодежь и верят в нее. Но молодые чеш­ские патриоты не должны слишком рассчитывать на эту веру. Она необходимым образом должна будет ослабеть и под конец совсем исчезнуть, если они не обретут в себе достаточно справедливости, широкого чувства равенства, свободы и настоящей любви к на­роду, чтобы идти вместе с ним. Народ же чешский — а мы под словом народ разумеем всегда главным образом пролетариат — итак славянский пролета­риат в Богемии стремится естественным и неотвра­тимым образом туда, куда стремится ныне пролета­риат всех стран, к экономическому освобождению, к Социальной Революции.

Он был бы народом чрезвычайно обиженным при­родою и забитым историею или, говоря откровенно, чрезвычайно глупым и мертвым, если бы оставался чуждым этому стремлению, составляющему единствен­ный существенный мировой вопрос нашего времени. Такого комплимента чешская молодежь не захочет сделать своему народу, а если бы захотела, то народ не оправдает его, Да к тому же мы имеем неопро­вержимое доказательство живого интереса западно­славянского пролетариата к социальному вопросу. Во всех австрийских городах, где славянское население смешано с немецким, славянские работники прини­мают самое энергическое участие во всех общих заявлениях пролетариата. Но в этих городах не су­ществует почти других рабочих ассоциаций, кроме тех, которые признали программу социальных демо­кратов Германии, так что выходит на деле, что сла­вянские работники, увлеченные своим социально-революционным инстинктом, вербуются в партию, пря­мая и громко признанная цель которой — создание пангерманского государства, т. е. огромной немецкой тюрьмы.

Этот факт очень печален, но он столь же ес­тествен, Славянским работникам предстоят два выбо­ра: или, увлекаясь примером немецких работников, своих братьев по социальному положению, по общей судьбе, по голоду, по нужде и по всем притеснениям, вступить в партию, которая им обещает государство, правда, немецкое, но зато вполне народное, и со все­ми возможными экономическими льготами в ущерб капиталистов и собственников и в пользу пролета­риата; или же, увлекаясь патриотической пропаган­дою своих маститых, знаменитых вождей и своей пыл­кой, но мало еще смыслящей молодежи, вступить в партию, в рядах и во главе которой они встречают своих ежедневных эксплуататоров и притеснителей, буржуазов, фабрикантов, купцов, денежных спекуляторов, попов-иезуитов и феодальных владетелей огром­ных наследственных или благоприобретенных поме­стий. Эта партия, впрочем, с гораздо большею после­довательностью, чем первая, обещает им тюрьму национальную, т. е. славянское государство, восстановле­ние во всем ее древнем блеске короны Венцеслава — точно будто от этого блеска чешским работникам станет легче!

Если бы славянским работникам действительно не было другого исхода кроме этих двух путей, то, признаемся, мы сами посоветывали бы им избрать первый. Там, по крайней мере, они ошибаются, делят общую судьбу с братьями по труду, по преданиям, по жизни, немцами или не немцами, все равно; здесь же их заставляют называть братьями своих непо­средственных палачей, своих кровопийц и принуж­дают налагать на себя самые тяжелые цепи во имя общеславянского освобождения. Там они обманываются, здесь их продают.

Но существует третий, прямой и спасительный выход — образование и союзная организация рабочих фабричных и земледельческих ассоциаций на основании программы Интернационала, разумеется не той программы, которая под именем Интернационала про­поведуется партиею, почти исключительно патриотическою и политическою социальных демократов Гер­мании; но той, которая теперь признается всеми воль­ными федерациями Интернационального Общества Ра­бочих, а именно работниками итальянскими, испанскими, юрскими, французскими, бельгийскими, англий­скими и отчасти американскими, не признается же в сущности одними немцами *).

Мы убеждены, что этот выход единственный вы­ход, как для чехов, так и для всех других славян­ских народов, ищущих своего полного освобождения от всякого ига, немецкого и не немецкого; вне его остается только обман, для бесчестных и честолю­бивых вожаков и предводителей партий — почести да карманная прибыль, а для чернорабочих масс — рабство.

Вопрос для чешской и вообще для всякой сла­вянской образованной молодежи поставлен теперь очень ясно: хочет ли она эксплуатировать свой на­род, обогащаться его трудом и на плечах его удовлетворять подлое честолюбие? Она пойдет с старыми славянофильствующими партиями, с Палацкими, Ригерами, Браунерами и компаниею. Спешим, впрочем, прибавить, что между молодыми приверженцами этих вождей есть и много ослепленных, обманутых, кото­рые для себя собственно ничего не приобретают, но служат в руках искусных людей приманкою для на­рода. Роль во всяком случае весьма не завидная.

Те же, которые хотят искренно и действительно полной эмансипации народных масс, те пойдут с нами путем Социальной Революции, потому что нет другого пути для завоевания народной свободы.